Вновь и вновь возвращаюсь мысленно к предстоящему полету в космос, пытаюсь представить, что думают космонавты о связанном с ним риске. А они увлечены шахматной партией. Мне же было не до шахмат, хотя я и неравнодушен к ним. Наверное, вид у меня был озабоченный. Гагарин заметил, подсаживается в соседнее кресло, заводит разговор:
— Да вы не переживайте, Евгений Анатольевич, все будет хорошо. Вот увидите.
И попросил:
— Ведь вы войну прошли. Расскажите, как это было? Начинаю с того, как в блокированном фашистами
Ленинграде довелось ускоренно заканчивать Военно-медицинскую академию, как до конца 1941 года под непрерывными бомбежками и артиллерийскими обстрелами работал в госпиталях, оказывая помощь раненым защитникам героического города, которых с поля боя доставляли на обычных трамваях. Потом назначили меня старшим врачом авиационного полка, а затем начальником медицинской службы авиационной дивизии. С весны 1942 года и до конца Великой Отечественной обеспечивал боевую деятельность летчиков. И даже выучился с помощью друзей летать на легкомоторном ПО-2. Война для нашей дивизии, как и для всех участников штурма остервенело сопротивлявшейся фашистской крепости Бреслау, закончилась только 12 мая 1945 года. Дальше я рассказал Юрию о том, как в 1947 году меня отозвали для научно-исследовательской работы. Принимал участие в разработке актуальных проблем отбора и специальной авиамедицинской подготовки военных летчиков, рекомендаций, направленных на оптимизацию летного труда и повышение безопасности полетов средствами и методами психофизиологического характера. Довелось работать с испытателями, которые проверяют на себе эффективность и надежность технических средств защиты от неблагоприятных факторов полета, обеспечения автономного пребывания человека в искусственно создаваемых условиях, а также различные средства спасения летных экипажей при авариях.
Гагарин в свою очередь рассказал о своих встречах и беседах с испытателями бортовых систем «Востока».
— Вот это люди, — восхищенно говорил Гагарин, — никакого риска не боятся, от многих неприятностей избавят нас в предстоящих полетах.
Потом помолчал и произнес:
— А ведь мы тоже испытатели…
— Именно так и есть, — ответил я ему. — Ну, а о себе больше рассказывать мне нечего. Жену и трех дочерей моих вы хорошо знаете, живем рядом.
И тут, признаюсь, захотелось мне обнять этого молодого и очень симпатичного человека. За его любознательностью я остро почувствовал большую человеческую доброту, внимательность, душевность натуры. Ведь неспроста затеял Гагарин эту беседу, старался отвлечь меня от нелегких раздумий.
На аэродроме нас встречало много народу, включая Главного конструктора и его сподвижников.
Надо сказать, что и при первом появлении космонавтов на Байконуре не было недостатка в проявленном к ним интересе, как, впрочем, и в заботе о них. Теперь же этот интерес возрос до такой степени, что меня это стало настораживать… Понять окружающих нетрудно. Всем хочется посмотреть на первых космонавтов, поговорить с ними, а то, если повезет, и узнать, кто из них станет первым. Однако число любопытных так быстро росло, что это могло вывести из устойчивого равновесия даже человека, привычного к подобному вниманию.
Привелось мне быть свидетелем того, как воспринял Юрий Гагарин свое назначение командиром первого пилотируемого корабля-спутника «Восток». После короткого доклада С. П. Королева о полной готовности ракетно-космического комплекса и космического корабля, а также сообщения генерала Н. П. Каманина по составу экипажа на первый полет председатель Государственной комиссии объявил окончательное решение. Едва он назвал фамилию «Гагарин», как все участники заседания обратили свои взоры на избранника. Юрий, будто с трудом осознавая происшедшее, сидел недвижим. Но то был только миг. Быстро справившись с нахлынувшими чувствами, он резко встал и вдруг просиял счастливой улыбкой. Волнуясь, стал благодарить за оказанное доверие, заверил, что задание выполнит, как надлежит офицеру и коммунисту.
По-моему, это была та минута, когда Гагарин с наибольшей полнотой ощутил себя счастливым человеком. Да, конечно, он знал, что специалисты Центра рекомендовали для первого полета его — Гагарина, что его кандидатуру поддержали все остальные инстанции, включая Главного конструктора. Он знал об этом уже несколько недель, но, как потом признавался, до окончательного решения Государственной комиссии боялся об этом даже думать. «А тут еще, — вспоминал потом Юрий, — в последние дни перед стартом оказалось, что вес корабля «Восток» на 4 килограмма превысил допустимое значение. Надо его уменьшать. И мелькнула в голове мысль: ведь Герман Титов как раз на четыре килограмма легче меня»…