Вся шестерка будущих космонавтов работала на тренажере очень охотно, со вкусом и большим вниманием не только к тому, что каждый из них делал сам, но и к тому, что делали его товарищи. Малейшая ошибка очередного тренирующегося замечалась его коллегами едва ли не раньше, чем инструктором, и вызывала бурное оживление:
— Юра! Не туда крен даешь!..
— Гера! Чего жмешь на кнопку? Систему не включил!..
— Валера! А про давление в ручной почему но доложил?..
Но с каждым днем поводов для замечаний возникало все меньше, и очень скоро все шестеро наших подопечных стали выполнять все мыслимые на корабле «Восток» операции совершенно безукоризненно. Этому способствовали и их очевидная природная одаренность, и опыт — пусть сравнительно небольшой — летной работы, а главное, активный, живой интерес, который они все проявляли к занятиям на тренажере.
Последнее обстоятельство, я думаю, играло решающую роль. Впрочем, оно и неудивительно: каждому было ясно, что здесь они осваивают не что-то полезное «вообще», а как раз то самое, что им предстоит выполнять, когда дело дойдет до настоящего космического полета!
При более близком знакомстве космонавты «авангардной шестерки» оказались очень разными. Это, естественно, усиливало чувство симпатии к ним. Когда видишь выраженную индивидуальность человеческой личности, индивидуальность, которую не смогла преодолеть одинаковость едва ли не всех выпавших в жизни на их долю внешних воздействий, — это всегда привлекает внимание.
Тут я чуть было не начал писать об обаянии Гагарина, интеллигентности Титова, сдержанной положительности Николаева, веселой доброжелательности Поповича, тонкой ироничности Быковского… Чуть было не начал — но удержался. И не потому удержался, что сказанное было бы неправдой. Нет, Гагарин и вправду был обаятелен, так же как вправду интеллигентен Титов, сдержанно положителен Николаев, весело доброжелателен Попович, ироничен Быковский.
Каждое из этих свойств — лишь верхнее, самое видное, бросающееся в глаза если не с первого взгляда, то, так сказать, в первом туре знакомства с человеком. А дальше открывается многое другое, пусть не отменяющее обнаруженного ранее, но настолько дополняющее и развивающее его, что делается ясно: одним штрихом, одной краской такого человека не опишешь!
Особенно интересно раскрылись личности космонавтов позднее, после того, как на них — особенно на Гагарина — обрушился удар мировой славы, славы такого масштаба и такой силы, равной или хотя бы близкой к которой не познал в течение жизни людей моего поколения, пожалуй, никто: ни артисты, ни полководцы, ни летчики, ни полярники, ни даже футболисты или хоккеисты. Славы всемирной, оглушительной и к тому же свалившейся на совсем еще молодого человека, вчерашнего старшего лейтенанта, летчика одного из далеких, затерявшихся где-то на Севере аэродромов.
Отчасти это было вызвано тем, что поначалу из всего множества людей, имевших бесспорное право называться «завоевателями космоса», в конкретном виде — с именем, отчеством, фамилией и зримыми чертами лица — народу предъявлялся один лишь только космонавт. Естественно, что на его личности как бы фокусировались все гражданские чувства, вызванные первыми в истории космическими полетами (кстати, и Гагарин, и Титов, и другие космонавты не упускали случая во всеуслышание подчеркнуть это обстоятельство и заявить, что считают его несправедливым).
Правда, в дальнейшем определенная трансформация воззрений общества на космические полеты не могла не произойти, когда эти полеты стали исчисляться десятками: исчез эффект уникальности события. Это процесс нормальный. Первое — это первое, а сотое — это сотое. И странно было бы механически переносить на сотый космический полет все то, что естественно, стихийно возникало как реакция на первый. Поэтому трудно согласиться с теми, кто сейчас выражает сожаление по поводу изменений, постигших ритуал встречи вернувшихся из космоса экипажей. Думаю, что искусственная консервация всего, сопутствовавшего полетам первых «Востоков», могла бы вызвать в сознании людей только реакцию, так сказать, обратную ожидаемой.
Но первые космонавты, особенно Гагарин, оказались до такой степени в центре внимания общественного мнения, что не приходилось особенно удивляться вопросам, вроде такого:
— Ну, а как все-таки сам Гагарин: выдержал он свою ни с чем не сравнимую славу? Изменился как-то за эти восемь лет — от дня полета в космос до дня гибели — или нет?
Ответ на эти вопросы, наверное, правильнее начинать с конца: изменился или нет.