Вообще говоря, конечно, изменился. Странно было бы, если бы не изменился. Уместно спросить любого читателя: «А вы сами за последние восемь лет своей жизни — изменились или нет?» Ведь независимо от того, пришла ли к вам за эти годы слава (и если пришла, то какого, так сказать, масштаба), независимо от этого обязательно пришли какие-то новые дела, новая ответственность, новые мысли, новые контакты с людьми, новые удовлетворения, новые неудовлетворенности… Особенно если эти восемь лет охватывают такой динамический возрастной интервал человеческой жизни, как лежащий между двадцатью шестью и тридцатью четырьмя годами.
Я, наблюдая своих молодых коллег — летчиков-испытателей восьмидесятых годов, вспоминаю, какими они были пятнадцать, двадцать лет назад, когда были моими слушателями в школе летчиков-испытателей, и вижу — конечно же они изменились. Во многом изменились! К ним пришла уверенность — сначала летная, а затем и житейская. Пришел опыт. Пришли навыки преодоления множества проблем, которые исправно подбрасывала им — в воздухе и на земле — жизнь. Пришло более глубокое понимание людей — и в добром содружестве и в ситуациях конфликтных. Словом, пришла профессиональная и человеческая зрелость, которая, естественно, отложила свой отпечаток на облике каждого из них.
Так почему такие же изменения в личности Гагарина мы должны рассматривать только с позиций его противоборства со славой?
Не удивительно поэтому, что на вторую часть заданного мне вопроса — изменился ли за последние восемь лет своей жизни Гагарин — я должен ответить положительно: да, изменился. Стал увереннее, приобрел навыки руководящей деятельности, научился довольно тонко разбираться в управляющих людьми стимулах и вообще в человеческой психологии. Словом, быстро рос.
Во многих отношениях этому росту способствовали и те свойства, которые были явно присущи его характеру и до полета в космосе.
Он был умен от природы — иначе, конечно, никакой опыт не научил бы его хорошо разбираться в душах людей. Обладал врожденным чувством такта и, в не меньшей степени, чувством юмора. Все, что вызывает улыбку, как в высказываниях людей, так и в возникающих ситуациях, ощущал отлично.
Как-то раз на космодроме, дня за два до полета первого «Востока», Сергей Павлович Королев, не помню уж по какому поводу, вдруг принялся — подозреваю, что не впервые — подробно и развернуто разъяснять Гагарину, насколько предусмотрены меры безопасности для любых случаев, какие только можно себе представить в космическом полете. Гагарин в течение всего этого достаточно продолжительного монолога так активно поддакивал и так старательно добавлял аргументы, подтверждающие правоту оратора, что тот, оценив комическую сторону ситуации, вдруг на полуслове прервал свою лекцию и совсем другим тоном сказал:
— Я хотел его подбодрить, а выходит — он меня подбадривает.
На что Гагарин широко улыбнулся и философски заметил:
— Наверное, мы оба подбадривали друг друга.
Все кругом посмеялись, и, я думаю, этот смех был не менее полезен для дела, чем разбор еще доброго десятка возможных аварийных положений и предусмотренных для каждого из них средств обеспечения безопасности космонавта.
А известный авиационный врач и психолог Федор Дмитриевич Горбов, много сделавший для подготовки первых наших космонавтов, в таком ответственном документе, как предстартовая медицинская характеристика, счел нужным специально отметить: «Старший лейтенант Гагарин сохраняет присущее ему чувство юмора. Охотно шутит, а также воспринимает шутки окружающих…»
Я так подчеркиваю гагаринское чувство юмора не только из симпатии к этому человеческому свойству, без которого многие жизненные горести переносились бы нами гораздо более тяжко, а многие жизненные радости вообще прошли бы мимо нас. Все это, конечно, так, но, кроме того, по-настоящему развитое чувство юмора обязательно заставляет человека обращать означенное чувство не только на то, что его окружает, но и на самого себя. А от самоиронии прямая дорога к самокритичности, к умению трезво посмотреть на себя со стороны.
Вот это-то, по моему глубокому убеждению, Гагарин и умел делать в полной мере. Я уверен в этом, хотя он ни разу не делился ни со мной, ни с кем-нибудь другим в моем присутствии соображениями о том, чего ему, как личности, не хватает. Но в том, что он отчетливо представлял себе, так сказать, пункты, по которым его подлинный облик еще отличается от выдержанного по всем статьям только в превосходных степенях портрета, нарисованного коллективными усилиями целой армии журналистов и комментаторов, — в этом сомневаться не приходится. Иначе невозможно объяснить то, как много прибавилось в Гагарине — особенно в последние годы его жизни — общей культуры, начитанности, интеллигентности!