Зато потом, когда портреты этих веселых, компанейских недавних старших лейтенантов и капитанов начали появляться на первых страницах газет, немало наших сотрудников (и еще больше сотрудниц), широко раскрыв глаза, всплескивало руками.
— Бог ты мой! Неужели это… — следовало имя очередного космонавта. — Вот уж в жизни не подумала бы! Он ведь как все… только симпатичнее… И остроумный… Ну, а уж героического совсем ничего из себя не строил…
«Ничего героического…» Если уж герой, то подавай двухметровый рост, косую сажень в плечах, волевой подбородок и, уж конечно, непреклонность и железную волю во взоре. А по этой части, особенно, как было сказано, по росту, наши космонавты выглядели гораздо менее авантажно, чем, к примеру, их же собственные изображения на большинстве портретов, в изобилии появившихся в недалеком будущем. Не было в них и намека на печать исключительности, многозначительную задумчивость или иные внешние признаки осознания предстоящей им высокой миссии.
Как выглядели Гагарин, Титов и их товарищи? Я бы сказал: обычно. В любом авиагарнизоне можно было без труда встретить таких ребят. Плохо ли это? Напротив, убежден, что очень хорошо! И ни в коей мере это не умаляет достоинств первых космонавтов.
Трудно, очень трудно представить себе Гагарина в возрасте пятидесяти с лишним лет, сколько ему было бы сегодня! Так же, как трудно представить 65-летнего Талалихина. Или 80-летнего Чкалова… Мертвые остаются молодыми.
В сознании людей — не только у нас, но во всем мире — Гагарин навсегда остался молодым, полным жизни, улыбающимся. Остался современником не только для нас, знавших его, но и для многих будущих поколений.
В личности Гагарина как-то очень естественно соединилось, казалось бы, несоединимое: уникальность и типичность его судьбы, его облика. Очень точно сказал космонавт К. П. Феоктистов — Гагарин был «обыкновенным человеком в необыкновенных обстоятельствах». И добавим, оказавшимся в этих необыкновенных обстоятельствах как нельзя более на месте, отлично с ними справившимся! Причем под необыкновенными обстоятельствами следует иметь в виду не только — и даже не столько — сам полет на первом в истории человечества пилотируемом космическом корабле, сколько все последующие «земные» перегрузки, выпавшие на долю космонавта и встреченные им с удивительным достоинством, скромностью и естественностью. Психологически ключ ко всему этому, мне кажется, надо искать как раз в последнем — в естественности. Гагарин был в высокой степени наделен драгоценным даром — умением всегда, в любых обстоятельствах оставаться самим собой.
И в то же время он был — прошу читателей извинить расхожий, но очень в данном случае подходящий оборот — тем, что называется «типичным представителем». Типичным, братски похожим на своих сверстников и товарищей военным летчиком, вчерашним комсомольцем, наконец, просто молодым человеком своего времени и своей среды. Потому-то и воспринимался он как очень «свой». Ведь даже ставший столь широко известным возглас Гагарина в момент старта «Востока» — «Поехали!» — свидетельствует прежде всего о том, что первый космонавт, как и его товарищи по отряду, был сыном авиации. Потому что редкий летчик, командир корабля, перед началом разбега предупреждает об этом своих спутников уставным: «Экипаж, взлетаю!» Почти все говорят: «Поехали!» Так же повелось и во время занятий первой группы наших космонавтов на тренажере. Гагарин, можно сказать, вывел это специфически летное выражение в космос…
Занятия на тренажере заключали обширную программу подготовки космонавтов. До этого их многому учили, тренировали — и на центрифуге, и в барокамере, и в сурдокамере. Большое место занимала в их программе и парашютная подготовка.
На правой стороне груди у каждого из наших слушателей под значком военного летчика третьего класса был прикреплен значок инструктора парашютного спорта с подвеской, выгравированная на которой цифра свидетельствовала, что владелец значка выполнил несколько десятков прыжков с самолета: 40, 50, 60… Вскоре я узнал, что среди этих прыжков большая часть — не простые, про которые говорят: вывалился из самолета, автомат раскрыл тебе парашют, спустился, ткнулся о землю, вот и вся игра! — а либо затяжные, с управлением своим телом в воздухе в свободном падении, либо с приводнением, либо с дополнительным грузом, словом — усложненные. Учил будущих космонавтов парашютному делу замечательный человек — видный мастер парашютного спорта и, что в данном случае, пожалуй, еще важнее, тонкий психолог и педагог Николай Константинович Никитин, к несчастью, вскоре погибший при выполнении экспериментального парашютного прыжка.