Улыбка сползла с лица Родиона. Что-то, что-то здесь не так… Хижина из каких-то обломков, старых, погнутых пластметаллических листов, сбитых досками; без окон; дверь была когда-то крышкой огромного контейнера с остатками надписи “…eat Corp oration”, и сам хозяин, худой босой человек в рваных обтрепанных брюках и без рубашки.
Родион поднялся с земли и, машинально отряхиваясь, подошел к нему.
— День добрый, — сказал он.
Человек не ответил. Он развернул ящик раз, другой, примерился и ударил. Родиона он словно не замечал.
— Послушайте, — сказал Родион и положил ему руку на плечо. Человек не отреагировал никак — очевидно, он продолжал бы разбивать ящик и с чужой рукой, лежащей у него на плече — но Родион мягко сжал плечо и повернул его к себе лицом. Тот сразу же обмяк и не сопротивлялся, а только протягивал руки с молотком в сторону ящика и продолжал смотреть в ту же сторону. Кот вот протягивает лапы и смотрит на нагретую, теплую подушку, когда его берешь с нее к себе на колени.
Родион встряхнул его и посмотрел в глаза. Взгляд человека был тусклым и отсутствующим.
— Послушайте, — Родион забеспокоился, — что с вами?
Человек вдруг затрясся, зафыркал и, булькая, пуская пузыри, сказал:
— Х-гоу! — Мотнул головой, напыжился и добавил: — Г-гоу!
Родион невольно отшатнулся. Человек повел головой, скользнул по нему взглядом как по пустому месту, повернулся и снова принялся разбивать ящик.
Что ушат холодной воды. Сумасшедший где-то в пятистах парсеках от Земли заводит ферму и живет себе, припеваючи, в свое удовольствие… Родион оглянулся на корову. Она уже оправилась от испуга и щипала траву. Хвост ее висел неподвижно, как веревка. Впрочем, от кого ей здесь отмахиваться. Сзади, за спиной, хозяин по-прежнему стучал молотком, отбивал шершавые необструганные дощечки, вытягивал из них гвозди и складывал дощечки аккуратной стопкой, а гвозди в карман брюк. Когда молоток попадал по гвоздю, щелкала короткая искра, но человек не обращал на нее внимания.
Родион вздохнул и открыл дверь в хижину. В хижине было темно, только сквозь щели в лишь бы как сбитой крыше пробивались узкие, дрожащие пылью лучи света. Остро пахло запущенным, давно нечищенным хлевом. Посередине хижины на корточках у огромного старинного куба синтезатора сидела беременная, с большим животом, женщина. Она была такая же худая и — нет, не смуглая, нет — какая-то серокожая и в таких же отрепьях. К Родиону она не обернулась, а продолжала выщелкивать программу, быстро бегая пальцами по клавиатуре синтезатора.
— My God!3 — вдруг прохрипело из угла у двери.
Родион резко обернулся. В углу, в грубом деревянном кресле сидел лохматый седой старик. Руки, сухие, тонкие, лежали на подлокотниках-подпорках, тело было высохшим и дряблым — от него веяло давно забытой болью и мертвой плотью. Жили только дрожащая складками индюшиная шея и большие, почти светящиеся, глаза. Старик завороженно смотрел на Родиона и глотал слюну.
Паралич, понял Родион. Давний, старый. Запущенный. И мне, моему личному комплексу регенерации.
— I’m blessed, — просипел старик и, раздирая горло: — if you ate not earthman!4
Родион вздрогнул и отрицательно покачал головой.
— Я не понимаю, — сказал он и смутился. — А планету, планету-то назвал “The End”! Тоже мне, англоман!
Старик плакал. Большими слезами, они стекали по морщинистым щекам на дрожащий рот.
— My God… My God… Can I hope what…5
Он внезапно затих, только всхлипывал и, моргая, смотрел на Родиона.
— Прошу прощен. Вы не кумуете по-аглицки… — спохватился он. — Та чо та я? Топа сюда, ближте, и оущайтесь.
Родион непроизвольно шагнул вперед. Старолинг… — Дед, а, дед, а ты, наверное, старый, очень старый, древний, можно сказать, старик.
— Ах, да не на чо… — лепетал старик. Он пошарил глазами по хижине. — Вон-вон у том куту еща ящик. Вы его поднажте и опущайтесь.
Родион выволок ящик из угла перенес его поближе к старику и сел. Совершенно ошарашенный.
— Вы уж прощея мя, — сказал старик, — но я не мо-жече… — Он смотрел на Родиона как на заморскую зверушку, большими, светящимися белками, глазами и вдруг, чуть ли не скуля, вопросил: — Како там на Земле? Вы давно оттоле?