Маритон часто встречался с такими людьми в бытность свою ещё Аккамулярием в Информакратии. Обычная пехота всех революций — молодёжь, чьи мозги хорошо обработаны и буквально запрограммированы на уничтожение любой системы, которая не потакает каждой прихоти молодого населения.
«Молодёжь — шестёрки революций всякого рода, и им позволяют иметь мизерную и эфемерную власть до тех пор, пока на игральный стол не взойдут люди более высокого ранга, которые и бросили пехоту революций на штыки» — подумал Маритон, всматриваясь на юношу.
— Что вы задумались? — уже пытаясь выдавить простоту, вопросил паренёк. — Вы, наверное, видите во мне какого-нибудь коллаборациониста? Так? Мятежник против системы… Может таковым я и являюсь, но всё же.
— Нет, что ты. Я просто думаю, как такое можно говорить в большом имперском городе, где тех, кого назвал обслугой режима как… довольно много.
— А я не боюсь их. Вот честно, — горделиво заявляет Гален. — Я хоть человек простой и интересы у меня простые, но мыслить не разучился. И я знаю, домыслил, что проклятой полиции до меня дела нет.
— Не боишься так говорить при них? — еле-еле усмехнулся Маритон. — Отловить могут, если рядом будут.
— Это ты прав… полицейские псы они такие…
— Откуда вообще такая ненависть к ним? Гален, ты вроде видишь как тот самый режим, который ты ругаешь, возрождает город, — рука Маритона устремилась, указывая в сторону высоких возрождённых кварталов, переходя тут же на цветочные сады и показывая, какой порядок на улице. — Я, как человек простой, смотрю и вижу, что из кризиса Этронто поднимается к процветанию.
— Это всё, потому что у тебя мышление несвободное, — с толикой игривости и юношеского поучения горделиво заявляет Гален. — А рабское. Я — либерал, и знаю, что свобода, истинная не требует процветания и сытости в желудках, её единственное требование — дозволение до всего. Свобода это когда всё можно.
— Тогда это получается беспредел.
— Свобода, ограниченная минимальным законом — вот что я имел в виду. Это раскрепощение воли и духа, вседозволенность плоти, когда устанавливается просвещение. Но именно оно и есть высшее выражение свободы, когда освобождённые от принуждения индивидуумы конкурируют меж собой, и в этой конкуренции рождается прогресс. Но без общинного, коммунального единства не может быть и развития общества. Поэтому только идеи либерального коммунизма имеют право быть и воплощаться. — Не боясь, вывалил юноша комок политических идей на Маритона.
«Всё свалил в кучу. Сбор революционного популистского мусора, которому бедный юноша придал ценность. Но такая последовательность мыслей. Такие идеи… тут точно поработал хороший наставник». Маритон понял, что Гален — жертва чьих-то безумных и глупых воззрений на мир, но чьих? «Бедный мальчик уверовал во всю либеральную и коммунистическую ересь. Не уж, то он истории не знает?»
— Так ты не сказал, почему не любишь полицию и Рейх.
— Почему же… ты же не местный так?
— Допустим.
— Ой, не допустим, а так и есть. Это видно по тебе и речь у тебя… пробиваются нотки с севера. И вон, какой глазище. Такие делают либо в Риме, либо в Техно-Конгломерате, — Юноша тяжко выдохнул, прежде чем продолжить. — Ф-у-у-х, а ведь когда сюда пришла Империя, никто не радовался, не плясал, ибо мы понимали, что пришёл конец нашему равенству и истинное свободе.
— Так ты жил в коммунистической части города?
— Да, это так.
— Подожди, я слышал, что в истории было такое движение… далеко на востоке, как же они звались… большевики, вот. Я мутно помню историю того периода, знаю лишь, что они создали какой-то Союз и тоже провозглашали себя коммунистами. Так вы продолжатели их дела были?
— Нет, чур, тебя, — Гален показательно отряхнулся, словно на него упала пыль. — Они не являются истинными коммунистами, ибо говорили о власти государства, высокой морали и сдержанности потребностей. А истинные коммунисты отвергают всякое государство и мораль. Вот так вот. Так что ни бывшее северное Этронто, ни мы не имеем к большевикам прошлого никакого отношения. Понятно?
— Да. Понятно. Так какие идеи вы потеряли?
— Когда пришёл Рейх все порядки тут же поменялись. Та самая полиция побивала нас дубинками и отстреливала, если мы смели заявить о своей свободе или даже нравах. Они, лизоблюды режима, свинцом и дубинками уничтожили великую коммунистическую идею, — порывисто заявляет Гален. — И теперь у нас больше её.
— Идеи коммунизма?
— И не только. Знаешь, в шестнадцать лет моя сестрёнка стала служительницей дома равного удовлетворения, — как только парень это произнёс, лицо Маритона невольно перекосилось от нахлынувшего озлобления. — Я так ею гордился, ибо она давала покой плоти и удовлетворяла инстинкт наших самых великих и просвещённых коммунистов. А этот «дом» навечно стал символом союза между идеей коммунистического равенства и либеральной сексуальной вседозволенности. Да, либерализм так же потерпел крах.
— А как… сестра к этому отнеслась?
— Она ничего не могла поделать с данной участью, так как девушек отбирали без спросу. А зачем-то спрашивать, если славой сулит такая великая участь? Знаешь, коммунизм требует от каждого по максимальным возможностям и даёт по минимальным потребностям.
— Это ты к чему?
— Моя сестрёнка была ударницей коммунистического труда на фронте удовлетворения сексуальных потребностей. В день она могла принять до десяти мужчин и женщин — прославленных идеологов северного коммунистического Этронто.
«Меня сейчас стошнит» — сердиться про себя Маритон. — «Проклятье, это омерзительно. Публичный дом какой-то, а не развитое коммунистическое общество». И тут мужчину накрывает волна воспоминаний, как его товарищи толпами ходили в государственные бордели Информакратии, которые должны удовлетворять потребности и даровать спокойствие организму.
— А ведь среди нас ходило множество представителей и «равного пола».
— Кого-кого?
— Они лишили себя принадлежности к женскому или мужскому началу, чтобы уподобить истинному коммунистическому началу, — восхищённо заявляет парень, слащаво улыбнувшись и уставив взгляд янтарных очей, где полыхает огонь безумия к звёздам, как будто усмотрев в них олицетворение мечтаний. — Они стали так же одним из олицетворений вечного союза между коммунистическим тотальным равенством и либеральной половой волей, когда человек, пользуясь свободой, приходит к равенству.
— Ох, так что стало с твоей сестрой, лучше это мне расскажи? — омерзение в речи Маритона не скрыть, но юноша настолько упивается своими речами, что не слышит этого.
— А моя сестра, когда пришли войска Империи, решила, что ей коммунизм не нужен и она предала все идеи равенства и свободы, — стал противиться Гален и от злобы сжал пальцы в кулак. — Моя сестрёнка присоединялась к Католическому Комитету Духовности и уверовала в лживого Бога, который отобрал у неё свободы. Теперь у неё муж и она старается жить «благоверной» жизнью христианки, как будто это есть истинная жизнь.
— А что, по-твоему «истинная жизнь»? — сложив руки на груди, вопросил Маритон.
Гален, юноша, чуть успокоившись, понял, что мужчина перед, ним не особо-то разделяет его идеалы и историю, и всем видом выражает отвержение того, что ещё пару минут он называл просвещённым обществом.
— Я-то смотрю, ты не очень жалуешь, то, что сказано. Разве ты не разделяешь тех великих идей, которые несли коммунисты? Разве это не достойно почитания?
— Прости, мне трудно это чтить. Я же не жил в те ваши «славные времена», — сарказмом окончил фразу Маритон, с жалостью смотря на юношу.
— Ах… не разделяешь. Знаешь, порой можно и не жить, но просветиться от мудрых и точных речей, которые несёт наш святой учитель.
— Учитель… говоришь, — почуяв, как сердце стало биться чаще — пульс участился, а в душе заиграло позабытое волнение, доступное агенту, который вот-вот внедрится во вражескую структуру. — Знаешь, меня твои речи заинтересовали, можешь отвести к учителю?
Гален задумался, явно впав в борьбу с внутренними противоречиями. Юноша понимает — только что он по легкомыслию, навеянному революционными посылами, выдал секрет культа — никто, кроме посвящённых членов не должен знать про сообщество. Но с другой стороны он приведёт своего первого адепта, который станет ещё одним шажком на пути к победе мировой коммунистической революции.