Для большинства людей битва за Флоренцию окончилась ночью, когда противник стал массово складывать оружие и сдаваться. Сил Рейха оставалось в пять раз меньше, когда подошло подкрепление с остальной страны, но лишившись всей интеллектуальной верхушки, которая пропала в огне войны, потеряв самих Апостолов и центр управления, утратив веру в идеи Информократии и Макшину обессиленная и лишённая смысла жизни, армия врага сдалась на милость победителю. Подразделения Империи готовили массовое отступление, побег от дальнейшей битвы, но получили известия о прекращения боевых действий. Идея Апостола Аурэляна завязать всё управление на себе, чтобы держать под контролем все информационные потоки и узлы, дабы иметь безграничную власть сыграла с ним плохую шутку, уничтожив его детище в момент потери народом смысла дальнейшей службы на благо Информократии.
Пожарище от минувших битв видно далеко, но совершенно не понятны последствия победы Рейха, ознаменованные столбами дыма, вздымающихся к верху, устремившись в далёкое поднебесье. Идейный исполин, страх и ужас всех государств бывшей Италии, научно-технический центр мира тёмных веков исчез с лика земли, а его место стремятся занять иные силы. И, наверное, только Маритона заботит вопрос, что будет дальше с этим миром, хотя все остальные вопросы столь малозначительны для парня, что он и не задумывается о них.
Позади мужчины единственная в округе палатка, устроенная прямо за деревянным блиндажом. Это всё, что осталось от пехотного имперского полка, Армии, расположившейся тут для поддержки всеобщего наступления. Теперь только блиндаж на возвышении, с парочкой траншей, на фоне умирающего постапокалиптического леса, откуда и были взяты материалы на постройку незатейливого укрепления.
Лик Маритона уставлен на образы города, из которого его, обессилившего и практически лишённого воли, к жизни вывезли на вертолёте вместе с телом Первоначального Крестоносца. Парня, как только довезли до пункта сбора оставшихся частей от полка «Коготь Орла», поставили на ноги новой дозой стимуляторов и дали отоспаться, после тяжёлой битвы. А утром в девять часов дали время собраться и покинуть расположение части, направив в Военной Комитет со справкой о прекращении военной службы по основанию потери необходимости в солдате и с выпиской о присвоении медалей «За Храбрость», «За защиту идеалов Рейха» и с вручением «Белого Креста», награды, о которой большинство только может тщетно надеяться, ибо она даётся за исключительные заслуги перед Рейхом.
Но Маритон не пошёл за наградами, и отмечаться в Военный Комитет. Отношение к нему, как к инструменту, который попользовали и выкинули, не гложет парня, ибо его заботят вопросы куда более важные.
Лёгкую одежду на нём заставляет трепетаться порывистый ветер, что только набирает обороты. Лёгкая чёрная ветровка, с гербом Рейха на спине чуть прикрывает штаны, уходящее под высокие берцы — вот та нехитрая одежда, которую ему выдали, чтобы он не шарахался в истерзанной броне, да ещё и обезболивающих вкололи вдогонку, чтобы от не особо мучился от вчерашних ранений.
Внезапно по правому глазу что-то ударилось и исказило картинку, поступающую в глаз. В мозге отразилось весьма удивительное изображение, словно капля воды упала на кинокамеру, и передалось в фильме размытым изображением. Левой рукой он убрал с объятого электронным огнём глаза каплю воды и смог увидеть, что его металлические пальцы, схожие с ладонью скелета, покрываются влагой.
«Похоже начался дождь» — подумал Маритон и обратил лицо к небесной тверди, ощутив как его истерзанное боями лицо, покрывшееся новыми царапинами и ссадинами дрожит под каждым прикосновением холодного дождя. Как же давно он не ощущал на себе касания свежести, холодного северного ветра и ледяного дождя, которые призывают к жизни одним своим явлением.
— Маритон, иди скорее к нам! — слышится голос сзади, со стороны палатки, но в шторме эмпирического буйства, вознёсшим душу парня к живости, они обратились в практический неслышимый набор звуков, который чувствуется на уровне приглушенного пения, будто бы это слова говорятся человеку во сне накануне утра.
— Маритон, проклятье! — это уже другой голос и он полон извечного недовольства. — Тащи себя в палатку! Ей Богу, воспаление подхватишь!
Мужчина оборачивается и устремляет усталый взор назад, рассматривая, что там, ещё раз. Зелёная палатка, довольно высоких размеров, раскинулась на серой, лишённой жизни земле, которая под дождём стала обращаться в грязь и вскоре станет месивом. Укрытие из тёмно-травянистого брезента стоит на фоне извращённых, скрюченных и изуродованных кусков сухой древесины, растущей из мёртвой земли… раньше это был красивый, пышущий жизнью лес, а теперь лабиринт ужасов. Края и стены четырёхугольной, вытянутой палатки, стали дёргаться и волноваться под напором лёгкого ветра, который с каждым мгновением усиливается.
Нога Маритона ступила на вбитые в структуру блиндажа деревяшки и под напором веса она едва не отломилась. Мужчина сделал прыжок и приземлился в притоптанную землю, оказавшись спиной к входу в военное полевое сооружение, пошёл вперёд, в палатку.
Отвернув кусок брезента, укрывшего плотно вход, он увидел тех, кто тут собрался, и губы только хотели стремглав выдать улыбку, но внутреннее состояние ударило по ним тяжёлым молотом и лицо осталось таким же хмурым и мрачным. Хотя кого тут только нет, чьё бы появление ещё пару днями ранее могло вызвать положительную эмоцию на лике. Тут и Хакон, в серой шинели, сидит распивая бутылку старого эля, и Флорентин в чёрной священническом облачении — строгий костюм с белым воротом, и сам Конвунгар Чжоу, сменивший невзрачные серые одежды на тёмно-синий камзол в стиле так века восемнадцатого, с сапогами до колен и чёрными штанами.
Всех их Маритон до глубины души рад видеть, но не может этого никак выразить — слишком тяжко на душе и даже мерзко. Не проронив ни единого слова, он садиться с ними за круглый стул, пододвинув к себе раскладной пластиковый стул со спинкой, малинового цвета.
— Что-то больно хмурый, — буркнул Хакон, отпивая из железной кружки. — Как небо на море перед штормом.
В ответ Маритон лишь отмахнулся рукой от слов товарища, как от надоедливого роя насекомых, кружащих возле его лица.
— Я тебе не муха навозная, чтобы от меня отмахивались! — возмутился седовласый мужчина и опрокинул горлышко литровой прозрачной бутылки в кружку, давая зажурчать пенящейся жидкости. — На-ко, выпей. Станут лучше, — мужчина протянул кружку с элем и Маритон её взял.
По горлу побежало лёгкое тепло, едва рассеявшее мрак печалей, тысячи скорбями его окутавших. Ещё один глоток и всё такое же тепло вновь бежит по его горлу в желудок, всё сильнее отгоняя пленившие дух горечи.
— Конвунгар, — наконец-то заговорил Маритон, жестикулируя при каждом слове левой рукой. — Как обстоят дела с войной?
— Практически всё закончилось, — тихо ответил азиат, распустивший длинные волосы. — Для Информократии. Теперь её нет.
— А поподробнее?
— Перед ликвидацией Апостолов нас теснили со всех сторон. Интеллектуальная бюрократия и полководцы Информократии ввели новые войска в столицу, наплевав на множественные бунты по всей стране. Да, кстати о бунтах. Когда твой друг-священник с моей командой смог пустить информацию по сети о преступлениях власти, практически вся страна утонула в стихийных мятежах и акциях сепаратизма…
— А что сталось с тем отрядом? — прервал Флорентин Конвунгара, чего тот не заметил или не захотел и священник послал ещё один вопрос. — Кто-то выжил?
— Почти все погибли, — выдал азиат, с каменным лицом, отразившим внутреннюю душевную боль. — Во время контратаки по западному направлению большая часть оказалась в мешке, а затем то место накрыла авиация врага.