— А что будет с Флоренцией? — снисходит с губ Маритона полушёпотом единственный вопрос.
— Рейх всё решил, — хладно начал Конвунгар. — Все части города будут уничтожены, кроме «Старой Флоренции», которую собираются реконструировать. Все стройматериалы, полученные от уничтожения остального города, пустят в промышленность.
— А население?
— Граждане Империи, подтвердившие лояльность новой власти будут расселены по всей стране. Остальных ждут лагеря и тюрьмы.
Маритон не увидел в уничтожении целого города чего-то жуткого или плохого. Скорее ещё одно подтверждение ухода былых порядков, крайне нестабильных и неразумных. А люди?
— Ладно, хватит о политике и философских размышлений, ради Бога, — напомнил о себе священник. — Конвунгар, лучше расскажи нашему другу о достижениях.
— Ах да, — «Крестоносец» полез куда-то под камзол и через пару секунд копошений достал оттуда небольшую жёлтую бумажку, сложенную в четверо. — Вот, держи.
— Что это? — вопросил растерянно Маритон, цепляясь на надорванный край вещицы.
— Это оценка твоих заслуг. Приказом самого Канцлера ты объявлен первым помощником героя Рейха и государственного святого Аурона Лефорта, — с нескрываемой улыбкой, чуть придавленной прежними скорбями, объяснил Конвунгар. — Теперь имя твоё, и тех, кто был с тобой рядом, отразится на страницах учебников и книг. Ты стал свидетелем великих событий, ты сражался бок о бок с легендами крестового похода и прошёл сквозь кошмарный ад. Да и по слову Императора тебя так быстро спровадили из военной части, ибо там ты больше не нужен. Он призывает тебя на службу к себе или готов даровать покой.
Вновь размышления окутали хмурой пеленой разум Маритона и снова его стали терзать сомнения и противоречивые ощущения. С одной стороны ему суждено стать славным воителем, вершителем суда над оставшимися нечестивцами, такими же, как Апостолы, что ещё по всему миру чинят террор над обычными людьми. Сколько ещё тиранов и деспотов ожидают справедливого суда и кары от меча имперского правосудия, но их ждёт иная диктатура, однако тут не получился уйти в сторону и не выбирать из двух зол, ибо подобный шаг сам по себе таит великие и циничное зло и обрекает миллионы обычных людей на долгие годы смертельного правления похотливых и жестоких властолюбцев. Но с другой стороны Империя прекрасно справится и без Маритона, ибо её войска продолжают вести Первоначальный Крестоносцы, храбростью и силой, как это делал Аурон Лефорт или мудростью и стратегическим гением, как Конвунгар Чжоу. А все войны, жестокость и кровопролитие, которым суждено свершиться неисчислимое множество раз, претили Маритону, растерзали его душу. Слишком много неизлечимых ран, чтобы продолжать войну — потеря родителей, бесчеловечная работа, вынуждающая идти против людей, гибель любимой девушки от рук палачей, уничтожение дома в свете ракетного удара и затем ещё смерть друзей. Всё это нахлынуло жуткой фантасмагорией уныния и бессилия на уставшее сознание и дух.
— Война, — тяжело сошло слово с губ мужчины. — Нет, с меня хватит. Для меня лучше стать историей, чем продолжить её создавать. Пусть это делают другие, а мне хватит пороха и крови на всю жизнь.
Карие глаза Конвунгара не наливаются презрением или досадой от такого аккуратного отказа. Он понимает, что значит покой, свобода от войны и мир, который ещё долго будет недоступен «Первоначальному Крестоносцу», так как взывают тысячи битв и десятки стран, в которых до сих пор царствует воля безумцев и развращённых властью сердец.
— Что ж, Маритон, воля твоя и винить тебя я не могу. Если собираешься на покой, то Канцлер готов предоставить тебе место, где ты можешь пригодиться даже на мирной службе.
— Нет, — спокойно запротестовал Маритон. — Я хочу уйти восвояси и про всё забыть. Сам Рейх будет мне напоминать про то, что случилось здесь. Забыть, — тяжко молвит мужчина, — вот, что я хочу. Про работу и Информократию, про весь тот ужас, что я пережил… всё.
— И про Анну тоже? — тихо спросил Флорентин. — Ты её тоже хочешь забыть?
— Нет…, - выдохнул Маритон. — Это единственный человек из… иной жизни, которого я не хочу забывать. И друзья тоже. Аркус, Изор и… Виотин. Все они погибли, чтобы я жил. И я не могу их просто так забыть, — Маритон повернулся к седовласому мужчине, что снова наполняет его кружку, только из другой бутылки. — Скажи, Хакон, я смогу уйти в безвестность?
— Ох, парень, — встрепенулся мужчина, — восхвалим господина бюрократизм, за то, что он нам дал такую возможность, — Хакон, ухмыльнувшись, протянул кружку. — Так и напишем — пропал без вести в зоне боевых действий, — и тут же Хакон разразился философской речью. — Я понимаю тебя — ты хочешь спрятаться от всех на краю мира, забившись в угол и проведя там остаток жизни. Но стоит ли, когда рука крестового похода всё длиннее и ни одна земля не скроется от праведного огня?
— Да кстати, — заговорил Конвунгар. — А куда ты теперь двинешься? Сделать бумаги — нет проблем. Но вот где ты спрячешься?
— Я думаю пойти на север. Сначала отправлюсь в детище Лиги Севера, а оттуда наверняка двинусь ещё дальше — хочу добраться до любого свободного порта и отплыть на запад. А вы что будете делать, господа? — после вопроса Маритон снова прильнул к напитку.
— Продолжу воевать под началом Императора, — ответил Конвунгар. — У меня нет иного выбора, нежели продолжить войну.
— Меня ждут в Риме. После того, как там узнали о том, что я вступил в спор с одним из самых искушённых философов, с «Апостолом», мне направили письмо с приглашением в круг Кардиналов, — смиренно дал ответ Флорентин Антинори.
— Какие интересные и величественные у вас судьбы, — ехидно заметил Хакон. — У меня всё намного проще. Я останусь обычным солдатом и проведу военную жизнь. Кто-то из моих знакомых и хочет на гражданку, но я не желаю оставлять службу, пока есть те сволочи, которые нуждаются, чтоб им…
— Что ж, — легко выдыхает Флорентин, начиная фразу, едва улыбнувшись. — Ох, чудна и непостижима воля Господа. Интересная получилась история, достойная архивов и хроники Рейха, а так же страстных проповедей. Ты, Маритон, за один день проделал путь от слуги Информократии до её ярого противника… за один день не просто изменил мировоззрение, а набрался смелости, и всё ради мести, — священник на секунду замолчал, чтобы отпить эль. — И ради возмездия ты прошёл через всё поле боя, сквозь весь кошмар, добравшись до самих лживых Апостолов, и расправились с ними. Ради Бога, скажи, ты прошёл такой долгий и трудный путь ради одной лишь мести?
— Не совсем, — перешёл к объяснению парень, отодвинув кружку с напитком. — Эти руины, полыхающие осколки Информократии, есть залог существования будущих поколений, для которых нами, нашей кровью и болью, было создано лучшее будущее. Да, и что греха таить, до поры до времени я бился по личному мотиву, но большой радости это не принесло.
Со стула поднялся Хакон, держа кружку в руках, поправив шинель и осмотрев всех заговорил, чуть хрипловатым голосом:
— Что ж, предлагаю за это выпить.
— Нет, — вмешался Конвунгар. — Давайте сначала помянем тех, кто вчера погиб, чтобы мы сегодня жили.
Три человека поднялись со стульев, присоединившись к мимолётным поминкам. Синхронно они прильнули губами к кружкам, стакану и фляжке и опрокинули тары с алкоголем, осушив их.
Как только ёмкости оказались на столах, Конвунгар обернулся к человеку, решившемуся уйти во мрак истории, вынув из кармана бумагу и ручку:
— Маритон, отправляйся в порт городка Сан-Ремо и отдашь капитану судна «Серебристый Огонь» эту бумагу. Я знаю, они собираются отплывать до Марселя на торговом судне с целью разведки, и тот капитан послушается меня, так что можешь не волноваться. Там можешь сойти и стать свободным.
— Спасибо, — выпрямился мужчина, забирая бумагу.
— Ступай, Маритон, и помни — «мы сами выбираем свой путь, от этого зависит, кем мы являемся на самом деле»[8].
Эпилог и приложение
Эпилог
Рим.
Огромные помещения заливаются массивами солнечного света, которые прорываются сквозь огромные палладианские окна, блистающие снаружи золотой отделкой, привлекая людей неестественным сиянием.