— За такую промашку, какую мы допустили, — сказал Муртагин тебе в вашем ночном разговоре, — из партии взашей надо гнать.
Может, потому и воспринял выговор без истерики? Фуражку надвинул: плотно, по самые уши, а потом пальцем чуть-чуть поднял, задрал козырек. Как столяр — чтоб в работе не мешал.
37
…Чудак Муртагин — анекдотов не знает. Да-да, возвращаясь когда-то в часть — пешочком по морозцу со Степаном Полятыкой — с кандидатскими карточками в карманах, вы все-таки сказали друг другу, что Муртагин — чудак. Анекдотов не знает. Его сосед по гостиничному номеру и на улице рассказал ему анекдот, а тот принял его за чистую монету. Подумал, что собеседник сам, прямо на глазах у него родил остроту. А тот и не думал рожать, он и здесь, на улице, выступил в своем амплуа. Понял, сколь не искушен Муртагин в анекдотах, и, обрадовавшись, сплавлял ему все многолетние залежи. И тут — сплавил.
Интересно, как бы реагировал на остроту Муртагин, зная, что и это — анекдот? Что его «купили»? Что он переоценивает возможности своего оппонента?
Чудак! — профессора какого-то помнит, а анекдотов не знает… Об этом вы говорили на ходу со Степаном Полятыкой. У вас на середине пути возникла потребность говорить. Даже у молчуна Степана. И вы почему-то зацепились именно за это: чудак Муртагин…
Много лет спустя ты узнал, какого профессора имел в виду Муртагин. Вел в газете сельскую тему, увлекался аграрной публицистикой: Глеб Успенский, Овечкин… Однажды взял в руки Энгельгардта. «Из деревни. Двенадцать писем 1872—1887 гг.» Капитальное, в матерчатом переплете, издание 1937 года. Читал их запоем, в этих письмах и натолкнулся на приведенные Муртагиным слова о том, кого считать хорошим пахарем. Удивился: Муртагин, оказывается, читал профессора, который не имел никакого отношения к военному делу.
Впрочем, как не имел? «А. Н. Энгельгардт (1832—1893) по своему образованию и по первоначальной профессии — артиллерийский офицер…» Артиллерийский офицер, ставший профессором химии в Петербургском земледельческом институте, а потом и ссыльным земледельцем.
В России всегда были и пока есть две сферы, которых не может быть чужд ни один порядочный человек: сфера земледелия и сфера военная…
А ведь и второй раз Муртагин ругал тебя за нечто сходное! Или ты был такой неспособный ученик, или он был такой настырный, «зацикленный» учитель. Сходство неполное, но одна деталь все-таки общая, повторяющаяся: Муртагин корил тебя за отрыв от масс.
Корил. Крыл! Распекал — натуральным образом! Так же пригласил в кабинет и, едва ты переступил порог, огорошил вопросом в лоб:
— Ты знаешь, на чем спит наш политотдельский водитель?
То было время, когда ты уже не был в политотделе новичком. Прошел без малого год, как ты здесь появился, и Муртагин все чаще обращался к тебе на «ты», чем на «вы».
Вопрос, что называется, на засыпку. Ты недоуменно пожал плечами.
— Не знаю. Ну, наверное, на постели…
— Наверное… В том-то и дело, что не на постели, а на голом матраце, даже без подушки.
Немая сцена. Вообще-то тебя так и подмывает сообщить товарищу Муртагину, что ты все-таки не старшина роты и даже не каптенармус. Нет, начать так: не нянька, не старшина, не каптенармус. В такой последовательности. Но ты, зная Муртагина, помалкивал. Он тоже молчит, в упор, без какой-либо наигранности смотрит на тебя, и ты не выдерживал этого взгляда.
— Ну и дурак, — сказал.
— Дурак-то дурак, — соглашается Муртагин, — но как же так, живешь в одной казарме с человеком и не знаешь, что тот спит, можно сказать, на голой сетке?
— То был матрас, а теперь уже голая сетка.
— Дело не в том. Дело в том, что тебе, выходит, наплевать, как живется и служится твоему товарищу. Ближнему. Что же говорить тогда о дальних? А на машине-то ездишь…
Что верно, то верно. На персональной муртагинской машине ездил весь политотдел. Потому ее и звали «политической», а не муртагинской.
…И даже, помнится, в дальние развлекательные прогулки. Как-то: в Суздаль, Владимир…
— Азат Шарипович! — взмолился ты. — Я-то ездил с Хлопоней. Хло-по-ней, понимаете? А у Хлопони таких проблем просто не могло быть. Попробовали б ему постель не выдать! Он, между прочим, вообще один на двухэтажной кровати спал. Знаете, как его звали в казарме? Хлопуша, а не Хлопоня — как пугачевского кореша. А теперь, когда Хлопуша уволился в запас, вы почему-то взяли шофера не из «старичков», а из «молодых», я бы сказал, из зеленых. Тюфячка взяли — вот он и спит без матраса.