И тут же он услыхал ни с чем не спутываемый топот босых Машиных ножонок.
А следом с треском распахнулась дверь в комнате, где жили сыновья…
Да, они еще не знали, что такое инсульт. Даже после ухода доктора втайне, каждый про себя, надеялись, что все это не про них. Теща ведь и раньше жаловалась на руки, на ноги: мол, крутят, немеют. Как она выражалась, «терпнут». Сдержанно жаловалась, так, чтобы зять не слыхал. От других старух весь день только и слышишь об их болячках. Эта же если и обмолвится, то лишь в том случае, если ее допечет. И то именно обмолвится, а не пожалуется. Сообщит — между прочим, без выражения в голосе, без драматических эффектов, к которым так склонны ныне старушенции. Рука. Нога. Голова. Как будто речь о чужой руке, ноге, голове. И от всего у нее одно лекарство: ну, полежать немного на диване, ну, укутать руку ли, ногу, голову теплым, козьего пуха платком…
Она при нем и полежать-то стеснялась: стоило Сергею заявиться домой, как она поднималась — чаще всего собирать ему на стол. И без всяких там покряхтываний и причитаний. Она терпеливая, теща. Года два назад сломала ногу: Машу в санях везла, а навстречу машина, ступила на обочину, в снег, оступилась, нога и хрустнула. Сергей потом ее в поликлинику водил. Так она и в поликлинику шла своими ногами и даже под рентген, на довольно-таки высокий железный стол, сама взгромоздилась. Губу только закусила, и в лице — ни кровинки. После, когда снимок уже получился, врач со второго этажа прибежал вниз, отыскал их в очереди и давай Сергея отчитывать: как это у вас больная с таким переломом сама ходит, да еще без костылей. Бригаду с носилками вызвали. Да только не воспользовалась теща ни носилками, ни бригадой, ни машиной «скорой помощи». Громоздкая она для легкового транспорта. Потому и в Серегину служебную «Волгу» никогда не садится. Стесняется: ее в «Волгу» втроем впихивать надо. Когда Сергей встречает ее на вокзале, то «Волга» везет ее поклажу, а сами они с тещей добираются до дома более поместительным общественным транспортом. Так, опираясь на Серегино плечо, настырно закусив нижнюю губу, и по поликлиничным кабинетам проковыляла, и домой добралась.
Врач перед ним шебаршил, шумел, а Сергей не мог сдержать глупой улыбки: какие ж носилки, какие ж санитары, носильщики выдержат его тещу… Вы ж посмотрите на нее: в ней же килограммов сто двадцать, не меньше.
Ничего-то он тогда не знал. Не догадывался — о том, что ждет и ее, и его через два года…
Так и на сей раз, втайне надеялись, выдюжит. Сделал ей доктор два укола, таблеток дал, расписку с них взял: мол, от госпитализации отказались, — жена выводила ее мелко-мелко дрожавшей рукой. А только он за дверь, обиженно, даже не попрощавшись с ними — мальчишка и есть мальчишка, — как они с женой кинулись к телефону: звонить в платную поликлинику. Уж оттуда зеленого не пришлют… «Оттуда» прислали не зеленого. Очень деловитый, лишенный, в отличие от юного доктора, эмоций человек средних лет в добротной пиджачной паре, на которую с небрежным форсом, буркой, наброшен белый халат. Еще только переступив порог, мэтр сообщил, что он прибыл на такси, и осведомился, приготовлен ли у них пакет, ибо после осмотра ему задерживаться недосуг — практика у него обширная. Жена стала совать ему впопыхах двадцать пять рублей, но тот повторил раздельно: «Пакет» — и попросил Сергея проводить его в «ванную комнату».
Жена осталась в прихожей, недоуменно комкая в пальцах двадцатипятирублевку. Она еще не пришла в себя, была слишком обескуражена свалившимся на нее горем, чтобы понять, о каком «пакете» идет речь. Чтобы вообще думать еще и о соблюдении приличий — деньги в конверте.
Правда, само достоинство купюры мэтра явно смягчило: Сергей и его жена были настолько неискушенными пациентами платной медицины, что еще не разбирались в иерархии ее неофициальных ставок. Потому и отвалили рядовому, в сущности, врачу профессорский куш — как отступную за страх. Словно хотели откупиться от надвигающейся беды. Беда уже надвинулась, уже грянула, им же хотелось надеяться, что она пока в пути и ее еще можно отвести. Что ж, долгие последующие месяцы научат их разбираться и в том, кому какого объема конверт подсовывать за традиционным чаепитием на кухне, а кому и неприлично давать конверт (конверта не хватит), а грамотнее, искушеннее презентовать, скажем, двухтомник Марины Цветаевой, сборник Высоцкого, или «Фаворита», или альбом Тулуз-Лотрека, или пластинку с записями песен из «Юноны и Авось».
Так хочется быть снобом! — особенно нам, интеллигентам в первом поколении.