Взявшись ручищами за перила, он стоял и смотрел, как над римскими холмами занимался день. Отсюда он видел город, Ватиканский дворец, собор Святого Петра и значительную часть ватиканских садов. Это было его любимое место, и к тому же оно обеспечивало ему ощущение физической безопасности, о которой он всегда очень заботился. Здание находилось на холме, поодаль от прочих ватиканских строений, и потому его было легко защищать. Кольцевая галерея охватывала башню целиком, с нее можно было увидеть всех, кто попытался бы приблизиться, а для него самого она могла бы стать местом, откуда удобно руководить защитниками башни.
Возможно, он что-то себе напридумывал, но в последнее время подобные идеи не выходили у него из головы. Особенно с учетом той мысли, которая привела его сюда, — о замечании Фарела, что отец Дэниел, похожий на кошку, имеющую девять жизней, является тем единственным человеком, который может провалить его дело в Китае. До тех пор отец Дэниел был для него нежелательной помехой, раздражающей соринкой, от которой следовало избавиться. А то, что ему все это время удавалось ускользать и от Томаса Добряка, и от людей Роскани, задевало глубинные струны в душе Палестрины и пугало его — он питал тайную веру в темный языческий потусторонний мир и обитающих там злобных духов. Именно эти духи, считал он, были виновниками того приступа неизлечимой лихорадки, который привел его к мучительной смерти в возрасте тридцати трех лет от роду, когда он жил в теле Александра. И если они и направляют отца Дэниела…
— Нет! — вслух произнес Палестрина, резко отвернулся от перил и покинул галерею.
Он спустился по лестнице и вышел в сад. Он больше не позволит себе думать о духах, ни сейчас, ни впредь. Их нет на самом деле, они существуют лишь в его воображении, и он не допустит, чтобы его собственные фантазии вредили его делам.
104
И скопление начальства, и всеобщая растерянность, и его собственная должность инспектора по качеству воды — все это мешало Ли Вэню покинуть водоочистную станцию. Но в конце концов он решил проблему самым простым образом — попросту выбрался из толпы переругивавшихся между собой рассерженных политиков и ученых и удалился. И теперь, держа в одной руке тяжелый портфель, а другой прижимая к лицу носовой платок в тщетной попытке отгородиться от запаха начавших разлагаться трупов, он пробирался по улице Чанцзянь-Лу. Ему то и дело приходилось сходить с тротуара на мостовую и возвращаться обратно. Было одинаково трудно продираться как через стоящие в пробках машины «скорой помощи» и всякий прочий спецтранспорт, так и через толпы перепуганных, растерянных людей. Жители тщетно пытались выбраться из города и отыскать своих родных или прислушивались к своему самочувствию, ожидая в обессиливающем страхе первого приступа озноба и насморка, которые будут означать, что выпитая недавно вода, хоть и объявленная чистой, тоже оказалась отравленной. А большинство народу пребывало одновременно в этих трех состояниях.
Еще один квартал, и он поравнялся с «Гостиницей для зарубежных соотечественников», в которой ночевал и где оставил чемодан и одежду. Гостиница теперь превратилась в Штаб провинции Аньхой по борьбе с отравлением; это случилось лишь несколько часов назад, и постояльцев попросту вышвырнули из номеров, их багаж кое-как свалили в вестибюле, несколько чемоданов оказались на улице. Но даже если бы у Ли Вэня было время, он все равно не вернулся бы туда. Слишком много там людей, которые могли бы узнать его, остановить, начать задавать вопросы и задержать еще больше. А Ли Вэнь не мог позволить себе дальнейших задержек.
Опустив голову, стараясь не смотреть в искаженные ужасом лица окружающих, он поспешно миновал несколько оставшихся кварталов и оказался возле железнодорожного вокзала, где выстроились колонны грузовиков, чтобы забрать несколько сот солдат, которые должны были прибыть поездом.
Обливаясь потом, крепко держа свой тяжелый портфель, он обошел солдат и патрули военной полиции. Каждый шаг давался ему со все большим трудом, ведь его, к сожалению находившееся далеко не в лучшей форме, сорокашестилетнее тело было измучено напряжением последних дней, постоянной жарой и невыносимым, тошнотворным трупным запахом, который теперь уже распространился повсюду. В конце концов он добрался до камеры хранения и получил оттуда сданный еще в понедельник утром потертый чемодан с химикатами, которые понадобятся ему для того, чтобы приготовить новые «снежки».
Держа вещи теперь в обеих руках, он вернулся на станцию, протиснулся сквозь ворота на платформу и преодолел еще пятьдесят ярдов до перрона, уже битком забитого беглецами, которые дожидались поездов в другие места. Его поезд должен был прийти через пятнадцать минут. Приехавшие солдаты выгрузятся, и он вместе с остальными устремится в вагон. На правах правительственного чиновника он займет сидячее место, что ему будет очень кстати. Наконец-то можно будет спокойно откинуться на сиденье и хоть немного отдохнуть. Дорога до Уху займет два часа, там он пересядет на другой поезд, до Нанкина, где, как запланировано, переночует в гостинице «Сюаньву» на улице Чжунюан-Лу. Там он сможет отдохнуть и позволить себе ощутить удовлетворение от мести ненавистному правительству догматиков, которое когда-то убило его отца, а его самого лишило нормального детства. Погрузиться в это чувство, наслаждаться им и ждать приказа, который укажет ему следующую цель.
105
Роскани, в рубашке с расстегнутым воротником, без куртки, окинул взглядом просторный бальный зал. Весь костяк его группы находился на местах, как и до полуночи, когда он, поскольку никаких событий не происходило, отпустил часть людей поспать на второй этаж, где поставили походные койки. Поисковые отряды уже вышли на местность, Кастеллетти с первыми лучами солнца возобновил облеты окрестностей на вертолете, а Скала чуть позже отправился в пещеру в сопровождении двух ищеек породы малинуа с проводниками, поскольку уверенности в том, что накануне удалось обыскать все, пока что не было.
В два часа ночи Роскани потребовал по телефону прислать еще восемьсот солдат и отправился спать. В три пятнадцать он поднялся, сполоснулся под душем и напялил ту же самую одежду, в которой ходил последние два дня. А к четырем решил, что с них, пожалуй, хватит.
В шесть утра по местному радио и телевидению транслировалось объявление, которое повторили на утренней службе в близлежащих церквях. Ровно через два часа, в восемь утра, итальянская армия начнет повальный обыск во всем районе. Обоснование было коротким и четким: беглецы где-то здесь и должны быть найдены, любой, кто их укрывает, будет признан сообщником преступников и предстанет перед судом вместе с ними.
Действия Роскани были не просто угрозой. В первую очередь они являлись попыткой обмануть беглецов, заставить их надеяться, что у них будет шанс выбраться, если они двинутся с места до объявленного срока. Поэтому полицейские и армейские силы, подчиненные Gruppo Cardinale, заняли свои позиции за добрых полчаса до объявления; они тихо выжидали и наблюдали, надеясь, что кто-нибудь из преследуемых или все они покинут свое убежище и пустятся в бега.
6.57
Роскани взглянул на изящные часы в стиле рококо, висевшие над эстрадой бального зала Эроса Барбу, потом на мужчин и женщин, которые сидели за компьютерами и перед телефонами, перераспределяя поступавшую информацию и координируя действия полевых отрядов Gruppo Cardinale. Потом он допил холодный сладкий кофе и отправился на улицу, по дороге еще раз окинув взглядом помещение, где кипела работа.
Вода в озере Комо и воздух над ним были совершенно неподвижными. Подойдя к воде, Роскани обернулся и посмотрел на внушительное здание. Как человек мог заставить себя поселиться в таком месте да еще вести такой образ жизни, как Эрос Барбу, не укладывалось в мозгу, особенно в мозгу полицейского. И все же он не в первый раз задумался, каково это — быть частью подобного мира. Получать приглашения послушать здесь музыку живого оркестра, потанцевать и даже, он улыбнулся, позволить себе немножко декадентства.