Выбрать главу

Фельдшер Махмуд и внук Зульфугара-киши Мошу с утра, пораньше поели в шашлычной дяди Халила хаша, выпили как следует, а теперь беседовали за чаем. После того, как Зульфугар-киши навеки упокоился на сельском кладбище, в доме его собрались родичи, и решили на семейном совете устроить Мошу на работу в райпо, поскольку он учился вполне достаточно, и студента из него все равно не выйдет. И Мошу не жаловался, нет, он был вполне доволен жизнью и, запуская руку в карман, вместе с грязным носовым платком доставал сразу пять-шесть четвертных ассигнаций.

- Помереть тебе, если вру, Мошу, я так устал от всех этих праздников, головой твоей клянусь! Вот еще праздник урожая отпразднуем, и я три дня спать буду! Клянусь могилой твоего деда Зульфугара!

Мошу недоверчиво улыбнулся, отер потный лоб и сказал:

- Много ты пьешь, доктор Махмуд, оттого все, ей-богу.

- Нельзя мне не пить, Мошу, головой твоей клянусь! Не человек я без водки, вялый делаюсь, жизнь из меня уходит. Что ж поделаешь! Дядя Халил! Махмуд повернулся к буфетчику, который перетирал за стойкой ножи-вилки. Скажи правду, дядя Халил, кто больше пьет - ты или я?

Буфетчик расстегнул грязно-белый халат, почесал себе живот под свитером и зевнул.

- Мы с тобой еще выпьем, Махмуд, - сказал он. - Мы еще столько выпьем! До самой смерти пить будем! А ты лучше вот что объясни мне - почему это ныне райком праздник урожая с нашей деревни начинает?

- Как, то есть, почему? - пожал плечами Махмуд. - Гору же взрывать будут!

- Да знаю, что гору взрывать будут! - Дядюшка Халил вышел из-за стойки, подсел к ним за стол и повел своим большим рябым носом. - Айя, ты мне вот что скажи - зачем столько народу сюда собрали? Не для того же, чтоб одну-единственную гору взорвать?!

- Народ на праздник собрался, голова! Будет митинг, потом взрыв, потом поедут в райцентр, там на стадионе большой концерт проведут.

- Доктор Махмуд, я тоже не понял, что за гору взорвать собрались? спросил Мошу.

- Айя, безграмотный ты человек, что тут понимать? Видишь горы? - Махмуд изогнулся и показал сквозь засиженные мухами окна шашлычной далекую горную гряду в тумане. - Там ледники есть, туда взрыватели поднялись. - Он запнулся и сбился. - Ну, вы меня тоже сбили. Словом, дружок, взорвут там, наверху, гору, а внизу озеро искусственное построят - вот все, что я знаю! А на побережье будут гостиницы, рестораны и эти, как их, кемпинги.

- Доктор Махмуд, дедушка говорил мне, что там в горах огромная пещера, а в пещере дракон сидит или еще что-то, я уже не помню. Дед говорил, что туда даже птица не долетит. Как же они туда доберутся?

- Айя, ты что, ребенок? - засмеялся Махмуд. - А альпинисты на что?

В шашлычную вошел Темир, он был в поношенной шинели, выгоревшей, полинявшей ушанке, с большим крашеным чемоданом в руке.

- Айя, где ты запропал? - обрадовался Махмуд. - Иди, иди к нам!

Темир опустил свой чемодан возле двери, снял свою ушанку и положил ее на чемодан, подошел и поздоровался с каждым за руку. Рука его с холода показалась им, разгоряченным едой и питьем, ледяной.

- Присаживайся! - распорядился Махмуд и выразительно подмигнул буфетчику Халилу. Тот встал, пошел за стойку и вернулся с бутылкой водки, глубокой тарелкой бозартмы и мелкой - с зеленью.

Махмуд откупорил бутылку, разлил водку по стаканам, хотел и дядюшке Халилу налить, но тот покачал головой, мол, не буду, и ушел на кухню.

- Добро пожаловать, Темир, - сказал Махмуд, поднял стакан, подмигнул Мошу и поиграл бровью. - А ну, глотни-ка, брат.

Темир тоже поднял стакан.

- Доброго вам утра, - сказал, выпил глотками водку, провел худым пальцем по губам и от души крякнул, потом взял кусочек сыру и стал вяло жевать.

Махмуд посмотрел на Темира, выпил залпом свою водку, взял жирный кусок баранины и стал с аппетитом есть. Потом он посмотрел на чемодан, кинутый Темиром у порога, и спросил:

- Айя, Темир, ты куда это собрался с чемоданом ни свет ни заря?

- Я попрощаться пришел, Махмуд, - подавляя вздох, сказал Темир, - с тобой и с Мошу.

- Что за прощанье, айя? - Махмуд и Мошу переглянулись удивлённо.

- Уезжаю, - сказал Темир. - Возвращаюсь, стало быть, на родину.

Если бы Махмуду сказали, что все жабы-лягушки на земле заговорили по-человечьи, то и тогда бы он изумился не больше, чем от этого сообщения Темира; у него даже дыхание перехватило, и в ушах вроде как лопнуло что-то. А что до Мошу, то он так и остался сидеть с раскрытым ртом и круглыми глазами.

- Айя, ты что, к Тамаре возвращаешься?

- Угу...

- Да как же это ты так вдруг?

Темир налил себе водки, сделал глоток и поставил стакан.

- Приснилась она мне ночью, Тамара... - Глаза его увлажнились. Померла, должно.

Мошу отвернулся, чтобы скрыть улыбку, а Махмуд расстроился.

- Слушай, что ты такое говоришь? - сказал он Темиру. - С чего ты взял, что она померла? Мало ли кто приснится, помирать-то зачем?

- Нет, я знаю... Если б не померла, ни за что бы не приснилась, сказал безнадежно Темир, и Махмуд увидел в вечно красных от дармового вина глазах Темира нежность.

Мошу, развеселившись, собрался разыграть, как обычно, Темира, но Махмуд сделал строгие глаза, и Мошу поскучнел лицом.

- Пропадешь ты там, Темир, - сказал невесело Махмуд.

- Что делать, - отвечал Темир.

Махмуд снова стал разливать водку, но Мошу не пил, стакан его был полон, а Темир накрыл ладонью свой пустой стакан.

- Я не буду больше, Махмуд, - сказал он. - Стервенею я от нее.

Темир отказывался пить! Айя, что с этим миром такое творится?! То ли совсем никчемным стал, то ли, напротив, в себя приходит?! К чему бы это, а?..

- Доброго пути тебе, Темир, - сказал Махмуд, подняв свой стакан, благополучно доехать до дому и найти всех в добром здравии. А нас сирот, не забывай, слышь? И ты сирота, и я сирота, и Мошу сирота. Поискать, так в этом окаянном мире не сыщешь человека, который бы не был сиротой. Что тебе еще сказать? Едешь - езжай, но нас ты обездолил, без Темира нас оставил, да!

Мошу перевел взгляд с Махмуда на Темира и подумал: да что это они, валлах; никогда я их такими не видел, сейчас расплачутся, чего доброго...

- Налей чуток, - сказал Темир, поднял свой стакан и сказал: - Да услышит аллах слово твое, Махмуд! Да осчастливит тебя аллах, Мошу!.. - Потом он повернулся всем корпусом, и посмотрел сквозь грязные запотевшие стекла окон вдаль. - Оставайтесь благополучны, горы! - Выпил все до конца, ничем не закусил и поднялся. - Ну, вам оставаться, а путнику - в путь. Махмуд и Мошу тоже встали, переглянулись, одновременно полезли в карманы, достали каждый по полусотенной ассигнации и сунули Темиру в карман. Темир кивнул благодарно, надел свою шапку-ушанку, взял свой чемодан, и все втроем вышли из шашлычной. Под деревьями, роняющими осенний желтый лист, они распростились.

- Проводить тебя, Темир? - спросил напоследок Махмуд.

- Нет, дорогой, нет. Я лучше один. - Темир посмотрел на Мошу. - Могиле Зульфугара-киши я поклонился, с Салатын-баджи простился... Словом, ребята, да полнятся светом могилы усопших, а живые - живите тысячу лет!

Повернулся и пошел. Махмуд и Зошу долго смотрели ему вслед, и когда перегнувшаяся вправо под тяжестью фанерного чемодана фигура в поношенной шинели исчезла за поворотом, они вернулись в шашлычную. Махмуд с ходу налил себе водки и выпил, не закусывая. Дядюшка Халил, вернувшись из кухни за стойку, спросил:

- Айя, а куда сирота подевался, пьянчужка этот?

Мошу засмеялся. Махмуд не отозвался.

... Когда они оба, в плащах, с непокрытыми головами, вышли из шашлычной и направились к зданию сельсовета, где должен был состояться праздничный митинг, им встретилась почтальонша Люда.

- Махмуд, - позвала она, приостановившись. - Тебе там телеграмма. Срочная.

- Черт с ней! - сказал Махмуд, окидывая, взглядом четырехугольную, как тумба, затянутую нежным розовым жиром фигуру Люды. - Потом зайду за ней.

Люда поджала губы и прошла.

В сквере перед зданием сельсовета были празднично одетые люди, у обочины дороги стояли грузовые машины и автобусы с яркими транспарантами. В воздухе пахло одеколоном и радостью, все поздравляли друг друга с праздником. У Махмуда заметно поднялось настроение, он вошел в эту празднично взволнованную толпу, обменялся приветствием с одним-другим, а увидев трибуну, устланную дорогим ковром, которую воздвигли на взгорке под купой желтолистых деревьев и на которой уже стояли руководящие товарищи, присвистнул от возбуждения: