Пусть! Пусть будет трудно.
Отшвырнув тоску, печаль и вину, она испытала ослепляющее чувство
освобождения.
Хватит! Хватит казнить себя.
Нерешительность, самоедство и сомнения никуда не приведут. Они больше не
нужны. Теперь у нее есть что-то другое – что-то по-настоящему важное.
Именно так.
Плыть, бежать, лететь! Рваться вперед! Сбросить сонную одурь и свинцовую
усталость души.
Может быть, она скоро устанет… но она не забудет это чувство.
Гребок, гребок, гребок!
Она уже не могла сосчитать, сколько концов в бассейне она намотала. Руки и ноги
отяжелели, словно бревна, и Канаме, чтобы не захлебнуться, наконец, подплыла к бортику
и ухватилась за него. С трудом выползла на четвереньках, как от нее валит пар.
Шатаясь, она поднялась на ноги и только теперь почувствовала чье-то присутствие
позади.
– Необычно видеть вас здесь, – пряча удивление, проговорила Сабина. За шумными
всплесками Канаме и не заметила, как та подошла.
– Ну… и что?
62
Плечи Канаме ходили ходуном, она никак не могла восстановить дыхание. Но
ощущение торопливо и сильно бьющегося в груди сердца, мокрой ткани не очень-то
подходящих для плавания трусиков, приятно холодивших тело, заставляли ее чувствовать
себя бодрее и живее. Она выпрямилась, не пытаясь прикрыть обнаженную грудь –
напротив, дерзко развернула плечи и выпятила ее вперед – и вызывающе бросила:
– Это здорово. Не попробуешь?
Горящий взгляд Канаме заставил Сабину слегка передернуть плечами.
– Прошу прощения, я воздержусь. Но приятно видеть вас в таком хорошем
расположении духа.
– А вот мне – не очень.
– Как пожелаете.
Смерив Канаме проницательным взглядом, Сабина негромко сказала:
– По всей видимости, вы слышали?..
Канаме поняла, что она имеет в виду разговор в саду. Неизвестно, как, но Сабина
догадалась. Скрывать было нечего, и она небрежно ответила:
– Ага. Но прощения не прошу.
– Тогда, вы знаете? Я пыталась убить вашего возлюбленного.
– Ну и что? По-моему, это нормально, – зло фыркнула Канаме. – Во-первых, он не
мой возлюбленный, а во-вторых, таким как вы, его не убить. Вам утерли нос, верно?
Какая жалость! Не нужно быть такими самоуверенными. И меня этим не пронять,
понятно?!
На лице Сабины не отразилось ровным счетом ничего. Помолчав, она проговорила
все так же тихо и ровно:
– Время ужинать. Позвольте сопроводить вас в залу.
– Что-то нет желания. Хотя… – Канаме на секунду задумалась, а потом ядовито
продолжила: – Но раз уж вы так настойчиво угощаете, я бы отведала озерной форели с
косихикари1 и натто2. А, еще, пожалуй, соскучилась по иваси-но агэмоно3. Будьте добры.
Сабина, незнакомая с японской кухней, со слегка вытянувшимся лицом уточнила
названия и ингредиенты.
Наверное, в этом забытом Богом месте не так-то просто составить подобное меню.
Но это уж не ее проблемы.
Она не собиралась жить, как раньше.
Нужно идти.
Вперед, вперед, вперед.
Бывший начальник гонконгского бюро Разведывательного управления Митрила
Гевин Хантер и его караван были атакованы в тот момент, когда, миновав городок
Кантвелл, на шестьдесят километров углубились по пустынному шоссе в тайгу. Так и не
успев, несмотря на бешеную спешку, собрать механизм, над которым они работали, они
покинули Анкоридж и направились в заранее подготовленную новую мастерскую.
Неяркий северный рассвет только-только выхватил сквозь пелену мелкого дождя
стены густых елей, огораживавших шоссе с обеих сторон. Июнь на Аляске никогда не был
особенно жарким, и поутру в кабинах двух грузовиков с громоздкими трейлерами
пришлось включить отопление. Хантер сидел на пассажирском сидении в кабине первого
грузовика. Хотя солнце уже встало, на шоссе не было ни единой машины.
Здесь и ждала засада.
1 Косихикари (свет Коси) – один из лучших и самых дорогих сортов японского риса.
2 Натто – традиционная японская еда, произведённая из сброженных соевых бобов. Обладает очень
специфичными запахом и вкусом, а также липкой, тягучей консистенцией.
3 Иваси-но агэмоно – жареные рулетики из сельди.
63
В воздухе над мокрым асфальтом засияло голубое фосфоресцентное зарево, и из
пустоты соткалась гигантская фигура. Это был бронеробот. В трехстах метрах левее, на
вершине небольшой сопки появился второй, а на обочине дороги позади – третий.