книжонки про бондаж, садо-мазо, лоликон и прочую пакость, взахлеб делился с
приятелями своими грязными фантазиями. Уж не знаю, насколько серьезно это было, и
что у него варилось в черепушке, но он, очевидно, был совершенно ненормальный. А
теперь внимание – вопрос. Если поставить рядом этого засранца и тебя, с кем я скорее
согласилась бы встречаться? С кем из вас? Как ты думаешь, кого бы я выбрала?
Он опять не ответил. Стоял, выпрямившись, безмолвно и неподвижно, с
застывшим, ничего не выражающим лицом.
– Слышал? А теперь – угадай.
– Задавать такие вопросы – дурной тон.
– Ответь мне.
– Избавь меня от непристойностей. Ты не могла бы выбрать другую тему?
– Тебе нечего ответить, – Канаме пронзила его горящим ненавистью взглядом. –
Тогда слушай и удивляйся. Я говорю совершено серьезно, недаром ломала голову целый
день. Уверена, ты не понимаешь, но разница между вами – между тобой и тем
омерзительным типом – только внешняя. И мне неважно, кто смотрится херувимом, а кто
– жирным куском сала. Голая правда в том, что ты – мастер лицемерия. Когда Соске
свалился мне на голову, он тоже выглядел настырным и противным отморозком. Но он –
совсем не такой, как ты. Он никогда не смеялся, не улыбался такой легкомысленной
улыбочкой. Не делал вид, что все знает. Он… он всегда был серьезным и хмурым. И что
бы ни случилось, он всегда смело бросался в бой. А ты, хотя и строишь из себя
всезнающего полубога с вечной усмешкой превосходства, не осмеливаешься прямо
взглянуть мне в глаза!
– Достаточно об этом.
Леонард, странно глядя на нее, медленно двинулся к кровати. Его изящные манеры
не дали трещины, но в голосе звучал острый лед.
– Я тоже серьезен. Всегда.
– Не похоже. Ты говорил, что любишь меня – это правда?
– О да.
– Почему же? Что во мне ты любишь? Попробуй ответить, чтобы я поняла.
– Я уже говорил.
– На крыше отеля? Это не объяснение. А ведь дело в том, что ты элементарно не
представляешь себе, что значит – любить. Именно поэтому и Тесса не желает иметь с
тобой ничего общего.
Кулак Леонарда, спрятанный в карман плаща, сжался до костного хруста, но
Канаме, ничего не замечая, продолжала:
– Для тебя девушка только объект, добыча. Ты прячешься за стеной из сарказма и
утонченных манер – и физически неспособен открыть свое сердце. Да и есть ли оно?
Наверное, мама тебя в детстве не любила?
Внезапно и стремительно шагнув вперед, Леонард сжал ее плечи. В его хватке
была сила, неожиданная для столь стройного и худощавого, скорее, даже хрупкого
юноши. Канаме не успела даже моргнуть, как оказалась прижатой к постели, не в силах
вырваться. Леонард, глядя на нее сверху вниз, прошипел:
– Тогда позволь, я покажу тебе. Смотри мне в глаза.
– Пусти!..
– Смотри.
82
Его лицо приблизилось, заслонило все поле зрения. От обычного манерного и
элегантного выражения не осталось и следа – теперь там осталась только ярость. Все
инстинкты Канаме в ужасе кричали: «Не смотри, нельзя»!!!
Но, словно завороженная, она взглянула.
Аметистовая радужка, серые, тусклые, сошедшиеся в точку и лишенные света
зрачки. Оттуда, словно из черной дыры, хлынул океан мыслей, образов, звуков и
изображений. Хлынул, затопляя ее задохнувшееся в ужасе сердце.
Это был резонанс.
Словно пораженная молнией, Канаме вскрикнула и выгнулась дугой. Это не имело
ничего общего с тем, что она испытывала раньше. Намного мощнее, неудержимее и
страшнее. Дикий, яростный и мрачный поток.
Канаме со всех сторон окружал огонь.
Горящий коридор. Ядовитый дым ест глаза, не дает дышать. Языки пламени сквозь
дымную пелену кажутся призрачно-серыми. В уши настойчиво лезет плач маленькой
девочки. Чуть поодаль – беспрерывные оглушительные выстрелы, словно бьющие палкой
по черепу, яростные и кровожадные крики, стоны.
На их дом напали.
– Отведи их обоих в подвал, – приказал мужской голос.
– Зачем? Они все равно нас найдут!.. – в голосе плачущей женщины звучит
отчаяние.
– Джерри вот-вот примчится на помощь. Нам нужно продержаться всего десять
минут. Иди, Мария. Я буду держать южный фасад.
– Постой, Карл! Останься со мной!
– Не могу. Торопись.
– Пожалуйста, не уходи!..
Но мужчина не остался – он спешил, его ждал бой. Женщина, прижимающая к себе
двоих детей, прошептала едва слышно – без гнева, с бесконечной усталостью: