– Я пойду с тобой.
Жасмин поднимает бровь:
– Это вовсе не обязательно.
– Я правда хочу.
Это звучит почти как стон: она по-прежнему ужасно его хочет.
Не обращая внимания на ядовитую энергию, исходящую от Жасмин, Элис берет сумку и пальто.
– Мы всего на часок, – говорит она, прежде чем дети успевают что-то сказать, а собаки – сообразить, что у них есть шанс на дополнительную прогулку. – На обратном пути куплю свежего хлеба. Пока.
Уже почти десять, но утро еще сохраняет свою свежесть – металлические ограды покрыты росой, а на горизонте бледнеет луна. Элис хочется взять Фрэнка за руку, но ночные безумие и бравада рассеялись, она чувствует себя уязвимой и неуверенной и вспоминает, почему ненавидит подобное дерьмо. Какое-то время они идут, вдыхая свежий воздух и выдыхая облачка пара. Она выбирает маршрут, идущий вдалеке от побережья: вверх по мощеным улочкам и извилистым переулкам, на главную улицу, ведущую прочь из города. Они проходят «Надежду и Якорь», старейший паб города, трактир контрабандистов, открытый с 1651 года. Фрэнк останавливается.
– Я был в этом пабе.
Она встревоженно смотрит на него.
– Я был в этом пабе, – повторяет он.
– Ясно. Тогда давай сходим сюда пообедать. Хорошо? По воскресеньям они подают прекрасный обед. Йорк-ширский пудинг размером с футбольный мяч. Серьезно.
Он недоуменно смотрит на нее.
– Ты не знаешь, что такое йоркширский пудинг?
Он отводит взгляд:
– Какая-то сладость?
– Господь с тобой, – смеется Элис, и неловкость исчезает, он смеется в ответ и берет ее за руку, и они вместе доходят до дома на скалах.
Фрэнка подташнивает: недосып, слишком много красного вина накануне вечером, слишком много крепкого кофе с утра и, в довершение ко всему, головокружительный омут воспоминаний. Когда они забираются наверх, он держится лишь благодаря руке Элис, ее поддержке. Удивительно, насколько остро он в ней нуждается. Интересно, он был таким и раньше? Проявил бы он интерес к этой немного потрепанной женщине с мешками под глазами и свисающим животом? Может, в настоящей жизни у него была молодая девушка – и даже не одна? А может, он предпочитал определенный тип женщин? Может, «настоящий» он расхохотался бы при одной мысли о постельных утехах с сорокалетней матерью троих детей?
А может, он был девственником?
Нет, думает он, вспоминая минувшую ночь. Девственником он не был, точно.
Чем все это закончится? Он вполне уверен, что кого-то убил. Если это так, то рано или поздно все обнаружится. Неизбежно. Обнаружат труп или пропавшего без вести человека. Найдется какой-нибудь свидетель. За ним приедет полиция. Потом появятся жена, или девушка, возможно ребенок, или даже собака. Квартира или дом с его вещами, какая-нибудь работа, еще вещи. Появятся родители, братья или сестры. Будет суд. Его отправят в тюрьму. И что тогда будет с этим живым, теплым чувством, возникшим между ним и Элис? Куда оно денется?
Он обнимает Элис за талию, прижимает ее поближе, кладет щеку ей на макушку. Она поддается, их тела сливаются, они идут в ногу.
Дом не совсем заброшен. Но выглядит он неопрятно: прошлогодняя листва лежит на посыпанной гравием подъездной дорожке, на живой изгороди сверкает паутина. Светлая каменная кладка заросла мхом и покрылась коричневыми полосками. Но на окнах висят шторы, а в клумбах цветут цветы. Дом скорее неухожен, чем покинут.
Фрэнк останавливается у входа. С каждой стороны вдоль проезда подвешено по ржавой цепи. Он переступает через одну из них, подошвы шуршат по гравию. Элис идет за ним.
– Какой красивый дом, – восхищается она.
Дом и правда красив. Симметричный, с большими окнами и правильными пропорциями, каменными украшениями, дорическими колоннами и большим веерообразным окном над дверью.
Фрэнк пытается вспомнить что-нибудь о жизни здесь, но тщетно. Он начинает злиться, пинает носком ботинка гравий.
– Ты в порядке?
– Как же мне это надоело, – стонет он. – Черт, до чего надоело.
– Не помнишь?
– Нет, – смягчается он. – Нет. Не помню. Прошлой ночью я был так уверен. А теперь…
– Пойдем, – она осторожно тянет его за руку. – Пойдем, посмотрим. Никогда не знаешь. Может, дверь не заперта. Может, внутри откроются воспоминания.
Он идет за ней по дорожке к двери. Поднимается по ступеням, ступая как можно тверже, пытаясь впитать энергетику места, будто у камня есть память и он может вспомнить его ноги. Он хватается за большую медную шестиугольную ручку посередине двери. Держится за нее. Закрывает глаза. И вспоминает: мертвые лилии в вазе, красивая девушка в кроваво-красном вечернем платье, тонкие светлые волосы в ниспадающем пучке. Она улыбается, протягивает руку и проводит его через эту дверь.