Она умолкает и убирает волосы с лица.
– Так что нам пришлось убежать. Папа Романы не знал, где мы. Это была тайна. Мы дождалась, пока он загремит в больницу из-за цирроза – ах да, я же забыла упомянуть, что он был алкоголиком! – мрачно усмехается Элис. – Он бросил пить, чтобы получить разрешение на встречи с Романой. И похитил ее. Это был настоящий кошмар. А потом, слава богу, он свалил в Австралию, ему родила ребенка другая женщина, и на какое-то время все успокоилось. А потом – какая радость! – воспитательница Романы решает, что Романа запущена.
– Что?!
– Да. Потому что мне не хватало времени причесать ее по утрам. Потому что у нее пятна на толстовке. Потому что я все время за ней опаздывала. Потому что она писалась и много плакала. И потому что однажды, однажды, она упомянула фильм ужасов, который случайно посмотрела дома, когда меня не было, а Кай не заметил, что она в комнате. Потому что… – она вздыхает. – Потому что я не уследила. Потому что я плохая мать. Но нам ничего не сделали. Они пришли сюда, я рассказала им историю похищения Романы – ты ведь знаешь, он продержал ее в гостиничном номере почти две недели? Две недели! И половину времени она провела там одна, хотя ей только исполнилось три! Чертов ублюдок. Я так разозлилась на детский сад, на эту невозмутимую воспитательницу с гребаным блестящим крестиком на шее, которая вообще ничего не знает, я не могла зайти туда и с кем-нибудь не поругаться. Стала той самой матерью, которую обсуждают на собраниях. Это было ужасное время. Самое ужасное. Я хотела продать коттедж и куда-нибудь переехать, как можно дальше от всего мира. И тогда появилась Дерри. Она все изменила. Вела от моего имени переговоры со школой. Помогла добиться для Романы постановки диагноза дислексии. Забирала ее, когда я опаздывала. Со всем разобралась. Господи, без нее я бы умерла. Правда.
Фрэнк внимательно смотрел на Элис во время этого монолога.
– Я все равно считаю, что ты потрясающая.
– Я еще не рассказала тебе, что спала с Барри.
– С Барри?
– Да. Помнишь жулика, который жил у меня, воровал в магазинах шоколад и дарил моим детям? Который оставил мне стаффа и два месяца неоплаченной аренды? Чью куртку я дала тебе на пляже?
Он кивает.
– Да. Его. Я с ним переспала. Он был отвратителен. Но я все равно переспала. Потому что я чертова идиотка. Всегда была и всегда буду идиоткой.
– И какое место я занимаю в этой молитве об идиотстве? – задумчиво спрашивает он.
– О, должна сказать, почетное. Весьма почетное. Да, представь реакцию социальной службы и мамаш в школе. Человек, который ничего не помнит, но подозревает, что кого-то убил. Живет у меня в саду. Ах да, и еще в моей кровати, – она неодобрительно качает головой. Потом иронически улыбается и говорит: – Ну, мы хотя бы знаем, что ты не женат, верно? Это стало бы вишенкой на торте.
У кухонной двери слышна какая-то возня. Собака, за ней еще собака, за ней – ребенок.
– Еще не пора полдничать? – спрашивает Романа. – Я хочу есть.
Элис отпускает руку Фрэнка и отступает назад, не сводя с него взгляда. Потом поворачивается к Романе и говорит:
– Думаю, пора, если учесть, что ты ела на обед одну картошку.
– Хочешь, сделаю тебе рогалик? – спрашивает Фрэнк. Романа восхищенно смотрит на него и говорит:
– Да, пожалуйста! Только не забудь его сначала разрезать.
– Благодаря тебе я больше никогда не забуду, что рогалик надо разрезать.
– Я сама, – говорит Элис, открывая хлебницу. – Правда. Садись.
– Нет, – Фрэнк отстраняет ее. – Я хочу. Правда. Очень.
Романа берет открытку и говорит:
– Вау, Фрэнк, ты нарисовал это сам?
– Да, мой ангел, – отвечает Элис.
– Ух ты. Просто здорово. Нарисуешь что-нибудь для меня? Нарисуешь меня? И маму?
– С удовольствием. Давай я приготовлю тебе рогалик, а потом пойду и нарисую тебя.
Элис стоит, откинувшись на столешницу, сложив руки на животе, и наблюдает, как этот мужчина готовит на ее кухне еду для ее ребенка, а у его ног сидят собаки и надеются на кусочек ветчины или курицы. «Его дом здесь», – думает вдруг она с твердой уверенностью. Кем бы он ни был. Что бы ни сделал. Его дом здесь.
А потом она вспоминает, что завтра отведет его в полицию и, возможно, больше никогда не увидит. Она поворачивается к холодильнику и достает бутылку вина.
43
1993
Все пошло совсем не так.