- Жалел, раньше, - честно сказал я.
- А сейчас?
- А сейчас я думаю, что мы победим.
Тип оживился.
- Кто - мы? Организация? Ячейка? Ваши руководители? Есть ли у вас название? Структура? Каким образом осуществляется координация?
Я замотал головой.
- Скоро, - сказал я хрипло. - Скоро мы вспомним, кто мы такие. Мы вспомним, кто мы были и на защите чего стоим. Вспомним, что космос - все-таки наш! И Берлин - наш! И мир - наш! Что у нас есть прошлое, великое, разное... - я запнулся. - И желание творить чудеса.
Тип вскочил со стула.
- Идиот! Какие, к чертям, чудеса?
Он бросился к двери, но умерил шаг. Обернулся. Постоял.
- Нет, - сказал, - не скрою, пробирает. Так что посиди еще. Вырастили же на свою голову. Не то поп, не то агитатор.
Когда во дворе выпал первый снег, я, наверное, с полчаса стоял в некотором ошеломлении. Это что же, сентябрь? Октябрь?
Значит, прошло уже полгода.
Снег лежал серыми хлопьями и тихо таял. Я слепил несколько снежков и попытался добросить до окон. Переломанные пальцы быстро превратились в ледышки. Видимо, плохое кровообращение.
Я стал кашлять. Кашель острой, гулкой болью отзывался в груди. Жженая каша удивляла постоянством. Я был уверен, что ее - большие запасы. Именно жженой. Ее, видимо, наварили один раз в большом котле и то ли законсервировали, то ли заморозили, чтобы ежедневно ею меня потчевать. В изощренное мастерство повара я не верил. Но потом подумал, что на плите можно неправильно выставлять таймер.
Однажды пришел доктор и вывалил из кармана халата две горсти таблеток.
- Это, - указал он на одну горку, - болеутоляющее. А это, - на другую, - антибиотики. Жри и то, и другое.
- В каких дозах? - спросил я.
Он бегло посветил мне в зрачки, ощупал ногу и послушал грудь.
- Если не хочешь мучиться, сожри обе кучи на ночь.
- Вы тоже считаете, что у нас нет права знать свою историю? - спросил я.
Доктор, где-то одного возраста с моим отцом, хмыкнул. У него было длинное, меланхоличное лицо.
- Парень, очнись, мне-то какое дело? Ты говоришь одно, другие - другое. Да, того обращения, что было с тобой, я не одобряю. Насилие - зло. Поэтому, в целом, рад, что ты выкарабкался. Хотя, возможно, это еще не конец.
- О чем вы?
- О жизни.
- Я думал, что я бессмертен, - сказал я.
- Все мы так думаем, - покивал доктор. - Потом начинаешь сопоставлять, анализировать, делать выводы, и выходит, что где-то впереди неясно брезжит тьма. Ладно, отдыхай.
- Но меня выпустят? - спросил я.
Доктор не ответил.
Через какое-то время (день, неделю, месяц, месяцы) мне принесли просто-таки праздничный обед: картофель-фри и бедро курицы. Словно запасы каши кончились, и мои мучители сбегали до ближайшего ресторана быстрого питания. Не морить же голодом...
- Это в честь чего? - сунулся я в щель, через которую мне подавали миску.
- Новый Год, - неохотно сказал охранник.
- Серьезно?
Усевшись на койке и замотавшись в одеяло, я принялся есть курицу и размышлять.
Новый Год говорил много о чем. Я дожил до Нового Года. Это раз. Опять же, можно загадать желание. Это д... Нет, это если звезду увидеть или метеор, не так ли? Но в Новый Год, наверное, тоже стоит попробовать. Чем я рискую?
Я зажмурился.
Хочу... Вернуться хочу. В обычную жизнь. В пустые заботы. С девчонкой из книжной лавки сходить куда-нибудь. Она вроде бы была не прочь.
Простое желание.
Но если меня заставят выбирать между ним и возможностью знать правду? Мол, живи себе как обычно, вот тебе в зубы денежная компенсация, большая, на десять лет безбедной жизни, и никаких больше карточек?
Какой процент вообще выберет второе?
Я вздохнул, помял отнимающуюся ногу. Тут же закололо в боку, тяжесть угнездилась в висках. Разваливаюсь. Не так уж и много оказалось нужно, чтобы почувствовать себя немощным инвалидом. Всего-то - расклеить карточки. Ха-ха.
Я приобрел привычку ходить по камере. Вернее, по той узкой полоске от стены до двери, которая была у меня в распоряжении. Четыре с половиной шага туда и столько же обратно. Их можно было разбить на восемь шагов поменьше, а также на четырнадцать приставных. Иногда, с поворотом, приставных получалось пятнадцать.
При ходьбе боль в ноге, конечно, не стихала, но в ней проявлялся ритм, который через какое-то время позволял с ней сжиться и не замечать.
Я думал об отце и матери, думал, понимают ли они меня, ждут ли. Почему-то часто они представлялись мне стоящими напротив мэрии с плакатом "Верните нашего сына!". В дождь отец одевал желтый дождевик, а мама скрывалась под подаренным мной зонтом с нарисованными флюоресцентной краской медвежатами. Возможно, они даже устроили постоянный пункт, на котором дежурили Саня, Леха, Игорь и Семка.
Я вообразил это так ясно, что расплакался.
Еще мне думалось, что оставлять меня в живых моим мучителям нет никакой выгоды. И мое подвешенное, так сказать, состояние вызвано, скорее всего, тем, что убивать меня тоже выходило делом бесполезным, а то и опасным.
Возможно, моя смерть вызвала бы последствия, которые перечеркнули все, что они смогли бы ей достичь.
Это было приятно.
Я также привык постукивать ладонью по стене, сначала в глупой надежде, что она подастся под пальцами, как в "Побеге их Шоушенка", но затем просто потому, что нужен был хоть какой-то посторонний звук. Скоро я научился сносно барабанить, и даже видел в шлепках какую-никакую мелодию.
Так и проводил время.
Кашлял. Лежал. Массировал ногу. Сходил с ума. Разговаривал сам с собой. Вспоминал лекции Виктора Афанасьевича и чертил в уме графики. Жутко страдал от отсутствия новостей. Мечтал о любой газете. Хотя, конечно, больше бы подошел смартфон или планшет.
Однажды мне приснился сон, как мы с ребятами пытаемся запустить ракету.
Как в глупых американских мультиках они сложили целую гору из ящиков с тринитротолуолом и динамитных шашек.
Кто-то потянул шнур, а я зачем-то полез на вершину этой горы. Там стоял простой стул с сердечком, вырезанным на спинке. Я оседлал его, обмотал веревкой ноги, живот и стал ждать старта. Причем никакой мысли о дикости такого вот полета у меня не возникло.
- Ты готов? - спросили ребята снизу.
- Да, - ответил я.
- Будешь пролетать мимо Гагарина, передай ему привет, - попросили они.
- Обязательно.
Кажется, взрыв разнес меня на кусочки.
Выпустили меня в конце марта.
Тридцать первого марта, как сказал мне потом отец. Я немного не дотянул в заключении до года.
Как-то донельзя буднично все произошло. Я, честно говоря, заподозрил лишь переезд в другую тюрьму. А о смерти, о том, что могут убить...
Нет, об этом мне вовсе не подумалось.
В камеру с охранником втиснулись двое молчаливых ребят в камуфляже, надели мне на голову черный мешок, связали руки пластиковым шнурком и вывели наружу. Там нас уже ждал автомобиль, мне помогли забраться в него, охранник угостил прощальным пинком.
Крепкие руки усадили в кресло.
- Константин Ломакин, - с некоторой долей торжественности объявил мне невидимый, незнакомый голос, - мы рады вам сообщить, что проверка службы безопасности в отношении вас не выявила...
Дверца лязгнула, закрываясь. Взвизгнули шины. Я пропустил конец предложения мимо ушей.
- Постойте, - сказал я, - повторите, пожалуйста.
- Я хочу сказать вам, что вы свободны. Проверка не подтвердила угрозы от вас государственному порядку.