Ей понравилась честность министра; он, конечно, был прав.
– Да, в этом моё глубочайшее разочарование; но как сделать, чтобы спасение Марта стало и для них делом первостепенной важности, Тристрам? Я волнуюсь, мне кажется, эта проблема тревожит лишь меня одну. А вдруг время вышло, и его уже нельзя спасти?
Он поднялся и посмотрел в окно, держа обе руки на талии, а локти под прямыми углами – теперь он был похож уже не на чайник, а на исполнителя шотландской джиги. Не оборачиваясь, министр сказал:
– Понимаю, вы не верите, Поппи. Но вам придётся признать, что колёса вертятся, пусть медленно, но вертятся. Так вам легче? – Он повернулся и посмотрел на Поппи.
– Честно?
– Да.
– Нисколько не легче.
– Вы справитесь. Вы решительная девушка. Мне нравится ваша твёрдость. Не ставьте на мне крест. Я всё обдумаю и постараюсь вам помочь.
– Спасибо, что согласились сегодня увидеться со мной. Я знаю, вы занятой человек, и…
– Что вы, я был рад встрече, – искренне сказал он.
– Жду от вас новостей, Тристрам.
– Вы необыкновенная, Поппи Дэй. Мартину с вами очень повезло.
Она улыбнулась, но не в ответ на комплимент, а при мысли, что вряд ли Мартину вообще хоть в чём-то повезло. Министр продолжал:
– Вы просто чудо – сильная, упорная, изобретательная. Может быть, я неправ, и вы со всем разберётесь сама, может быть, именно вы сумеете вернуть его домой!
Они оба рассмеялись, ещё не зная, что решение уже принято, что в землю заронили маленькое зёрнышко, которое будут несколько часов питать и поливать, пока оно наконец не взойдёт, и тогда Поппи придётся действовать.
Не переодеваясь, Поппи помчалась в «Непопулярку».
– Что случилось, Поппи Дэй?
– Ничего, бабуль, всё хорошо.
– Я знаю, у тебя всё плохо, так что можешь не врать.
Бабушкин голос был строже обычного. Она терпеть не могла, когда Поппи говорила ей неправду, и прекрасно чувствовала такие моменты.
– Я немного волнуюсь из-за Марта, бабуль. Ты помнишь Марта? Марта, моего мужа. – Поппи уточнила, на случай, если бабушка забыла его лицо и имя, как сотни других лиц и имён. Память Доротеи представлялась Поппи большой рыболовной сетью, дыры которой становились всё больше и больше, шире и шире, и из неё вываливалось всё больше рыбы. Оставалась лишь самая крупная, самая нужная – она останется, пока сеть не разорвётся. Поппи была огромной рыбой, наподобие того тунца, которого с трудом вытянули из воды три японца; когда его вытащили, он превратился в месиво кровавых кишок. Такой громадной рыбой билась Поппи в сети бабушкиной памяти, зная, что никуда из неё не выпадет.
– Господи, да знаю я, кто такой Март, – всё так же строго ответила бабушка. Поппи задумалась, что сказать дальше, какие слова, каким тоном, как умолчать о самом страшном, и, лишь тщательно обдумав свою речь, спросила:
– Ты знаешь, что он отправился в Афганистан?
– Воевать, да?
– Да, бабушка, воевать, но только немножко потерялся. – Поппи хихикнула, чтобы показать Доротее, что ничего страшного нет, у Поппи всё хорошо, вообще у всех всё хорошо.
– Потерялся?
– Да, бабуль, потерялся.
– Что ты хочешь этим сказать, девочка моя? Хочешь сказать, ему нужна карта, или хочешь сказать, он пропал без вести, погиб, был убит?
– Нет! Не убит и не погиб. Он… – Поппи вновь задумалась, подбирая слова и тон. Её воображение нарисовало Марта, его испуганные глаза, страшный удар в живот. Голова Поппи упала на грудь. Она видела его, примотанного к кровати верёвкой или простынёй, с завязанными глазами. Видела его, немытого, пропитавшегося грязью, и уже не могла сдержать поток слёз, которые покатились по щекам, полились в рот. – Бабушка!
Чудовищное истощение и постоянная нервозность сделали своё дело – Поппи рухнула на пол, на линолеум, где отпечатались следы тысячи маленьких происшествий. Она лежала у ног Доротеи, уткнувшись ей в коленку, и старушка гладила внучку по голове. Поппи так хотелось снова стать шестилетней девочкой, чтобы бабушка гладила ей волосы, шептала «ш-ш-ш» и повторяла, что всё будет хорошо. На холодном полу ноги быстро замёрзли, но Поппи было всё равно. Она могла бы стоять так часами. Она хотела стоять так часами. Это было прекрасно – хотя бы несколько минут чувствовать заботу о себе, а не только необходимость заботиться о других.
Кривые, узловатые пальцы старушки гладили лицо и волосы Поппи, и девушка рыдала, зарывшись в кримпленовые брюки, подпоясанные гибким ремнём. При мысли о Натане, который увидит мокрое пятно и всё поймёт неправильно, Поппи улыбнулась. Как он будет возмущаться, переодевая старушку! Но, по крайней мере, порадуется миллионам фунтов, которые получит в награду за все страдания и тяжёлый труд.