Как только самолёт поднялся над взлётной полосой, Поппи провалилась в сон – сказались усталость, нервозность и осознание, что потом у неё долго не будет возможности выспаться. Она спала, пока разносили еду и показывали фильм. Когда добрались до Кувейта, Майлз легонько потряс её за плечо, надо было совершать пересадку. В новом самолёте не было ни еды, ни фильмов, ни возможности выспаться.
В Кувейте было жарко и пахло совсем иначе, чужой страной. В Уолтемстоу Поппи на каждом шагу встречались люди, одетые во всевозможные национальные костюмы, но, увидев арабов, она замерла, заворожённая, впервые почувствовав себя иностранкой.
Майлз проверил багаж, продолжая играть роль старшего брата, – обоих устраивал такой расклад. Поппи чувствовала себя в безопасности, но знала, что долго это чувство не продлится, и в ближайшие двадцать четыре часа всё будет совсем иначе. Прежде чем взойти на борт «Геркулеса», они надели бронежилеты и шлемы; Поппи почувствовала себя глупо и неловко, словно играла чью-то роль или участвовала в маскараде. Это было смешно, потому что было правдой. Может быть, у Поппи получалось довольно похоже изображать Нину Фолксток, закалённую трудностями военную журналистку, но в душе она была самой настоящей Поппи Дэй, насмерть перепуганной парикмахершей из Уолтемстоу.
Глава 11
Внезапно стало темно – не совсем темно, но различить можно было лишь неясные очертания. Страх Поппи перешёл на новый уровень; у неё была своя шкала: беспокойство, тревога, паника, страх, ужас и оцепенение. Теперь Поппи ощущала ужас. Ей казалось, хуже быть уже не может; она ещё не знала, что несколько дней спустя станет так страшно, что захочется умереть, даже смерть покажется лучше, чем этот невыносимый кошмар.
В самолёт их загнали, как овец в грузовик; хорошо ещё, не пришлось стоять, пытаясь удержаться на шатком полу, вместо этого их ремнями привязали к сиденьям. Ремни были сплетены из парусины и напоминали подвеску параплана; если бы Поппи собралась прыгать с парашютом, ей пришлось бы надеть нечто наподобие этого ремня. В соответствии с инструктажем, Поппи и Майлз по-прежнему были в бронежилетах и шлемах. Те, кто был вооружён, зажали автоматы между колен или положили их в сетки, свисавшие со стены позади сидений. Поппи было противно видеть оружие, находиться рядом с ним.
Закрыв глаза, она снова увидела, как Мартина взяли в плен. Увидела его загорелое лицо, услышала отчаянный крик: «Сюда! Джонси! Я здесь!»; ей представились расширенные в оцепенении глаза, белые круги вокруг зрачков, страшный удар в живот – и снова темнота и тишина. Поппи силой заставила себя вернуться в настоящее. Не нужно было рисовать себе эту картину, во всяком случае, сейчас.
В хвосте самолёта стояли вагонетки, где лежал багаж, стянутый большой грузовой сеткой. Он напоминал неровные очертания связанных зверей, которые рвались из верёвок на свободу; два огромных тюка ждали, пока их развяжут. Самолёт неожиданно накренился вправо и тут же – влево, резко описав в воздухе зигзаг. Конечно, ни о каких нервных, спонтанных движениях и речи быть не могло, все они были тщательно спланированы. Требовалась большая выдержка, чтобы так ловко управлять чудовищной громадиной.
Внезапно Майлз взял Поппи за руку. Она не любила прикосновений малознакомых людей, но сейчас ей было приятно чувствовать, что в этой темноте есть кто-то ещё. В самолёте находилось около сотни пассажиров, которых так же, как Поппи, швыряло из стороны в сторону, но ей всё равно было одиноко. И страшно.
Майлз чуть сжал её руку, успокаивая, и Поппи улыбнулась в темноте. Было тихо, только двигатель шумел, да самолёт скрипел и трещал. Никто не разговаривал, не двигался, даже, казалось, не дышал. Напряжённая, Поппи, по счастью, не знала, что полёт в темноте и лавирование рассчитаны на то, чтобы сбить с толку отслеживающие устройства повстанцев, которые, возможно, только и ждут прилёта пресс-службы.
Поппи думала, какой разной может быть тишина. Легко сидеть в тишине, когда ты один, но чтобы целая группа людей не издавала никаких звуков – с таким ей сталкиваться не приходилось. От этого стало жутко и не по себе. Наверное, так чувствуют себя во время всеобщей молитвы; Поппи же вспомнилось другое торжественное мероприятие – День памяти и скорби. Но он никогда не проходил в серьёзной, печальной обстановке, располагающей вспоминать и скорбеть. Все избегали по-настоящему важных разговоров, предпочитая заговаривать зубы и повторять слова, которые Поппи слышала уже много-много раз. Эти никому не нужные слова казались ей полным бредом.