Все остальные кровати были пусты; Поппи ощутила облегчение, смешанное с разочарованием. Помня наставления Майлза, она не собиралась ни с кем разговаривать, но ночевать одна в незнакомой обстановке боялась. Майлз, Джейсон и кто-то ещё поселились в палатке напротив. Поппи радовало, что они рядом; стоило ей закричать – и они, в случае необходимости, пришли бы на помощь.
Бастион не был похож на те биваки, которые она видела и представляла. Он скорее напоминал город, дома в котором были построены из рифлёного железа и брезента. Огромный город. Всюду висели указатели, так что заблудиться было невозможно. Тротуары были выложены плитами, проходы перекрыты настилами шестиугольной формы; в углах забился песок. В одной из нескольких больших столовых журналистов накормили; еда оказалась приличной, как в придорожном кафе или школьном буфете, и подавалась в большой одноразовой тарелке с отделениями для разных видов пищи. Это злило и напоминало тюрьму; но еды было много, и она была тёплой, а Поппи оказалась куда голоднее, чем предполагала. Восемнадцать часов в пути и постоянные адреналиновые всплески вызвали у неё бешеный аппетит.
Она ни с кем не разговаривала, следуя указаниям Майлза; её замкнутость и необщительность, наверное, удивляли окружающих, но Поппи было всё равно.
Не раздеваясь, она забралась в спальный мешок и набросила на плечи рыхлую ткань, руку положила на плоский живот. Она надеялась забеременеть, прежде чем Мартин уйдёт на фронт – было бы легче ждать его, нося под сердцем ребёнка. Внутри неё росла бы частичка любимого мужчины, и Поппи не так страдала бы от одиночества, зная, что их род продолжается.
В мечтах она видела, как это будет. Мартин вернётся с фронта, и она протянет ему малыша – сына или дочь. Он скажет ей: «Спасибо, Поппи, спасибо за твой тяжкий труд. Ты растила нашего прекрасного ребёнка, пока я строил песочные замки»…
Но никакого ребёнка не получилось, и пустой живот тянуло от невыносимой тоски по мужу и материнству, маленьким ручкам и ножкам, толкающим изнутри. Поппи ничем не могла утолить этого желания, облегчить эту боль. Так же, как она представляла Мартина, ждущего её помощи, она рисовала себе в воображении своих нерождённых детей – девочку Пегги и мальчика Чарли, – плавающих где-то в небытии, ожидая, пока им подарят жизнь. Поппи положила ладонь на прохладный живот. «Подожди немного, малыш, я скоро».
До слуха Поппи доносились шум и приглушённая речь людей за стенами палатки. Она чувствовала, что стала ближе к Мартину, и хотела, чтобы он тоже это чувствовал. «Я люблю тебя, Март. Сладких снов, милый».
Мысленно она поговорила и с Доротеей, сказав старушке, что любит её. Поппи надеялась, бабушка не задаётся вопросом, куда подевалась внучка. Поппи никогда не считала свою маленькую квартирку роскошной, но, лёжа на продавленной койке, она вспомнила чудесную кровать из «Икеи» и подумала – в мире есть гораздо худшие места, куда можно приклонить голову.
Глава 12
Мартин часто вспоминал их с Поппи спальню и кровать. Ему хотелось кожей ощутить мягкость матраса, положить голову на подушку в яркой наволочке с цветами – это постельное бельё выбрала Поппи; Мартин смеялся, называл его девчачьим, но в глубине души одобрял её вкус. Он хотел чувствовать, как вздымается и опускается во сне её грудь. Он знал, только лёжа на матрасе с красавицей-женой в объятиях, по-настоящему осознает, что оказался дома. Так он представлял дом – постель и спящую Поппи, которая прижалась к мужу, ища тепла.
Ему снова приснилось, как она будит его, как гладит волосы, отбрасывая со лба; он слышал её нежный голос: «Март… Март… я здесь…», и от тоски сжималось всё внутри. Мартин не хотел открывать глаза, не хотел снова её терять, но образ расплывался, уходил…
Дверь стукнула о стену, и Поппи тут же исчезла. Странно, что Мартина разбудили именно так. Обычно охранники не пугали его, предпочитая тихо зайти и удостовериться, что он по-прежнему на своём месте, там же, где его оставили. Это вторжение он счёл резким и агрессивным, кожей почувствовав – что-то не так. Жизнь в заточении стала привычной, и теперь он ощущал себя здесь едва ли не в безопасности. Ужас первых дней в плену уже забылся; не то чтобы он совершенно ушёл в небытие, осталась некоторая нервозность, сосавшая под ложечкой, но саднящий страх, непрестанный страх смерти понемногу утих. Теперь он вернулся – мучительный, он наполнял душу Мартина гневом и вместе с тем лишал сил.