– Вы правы, Поппи Дэй, – прервал Зелгаи, – это бардак. Но не будьте столь наивны, полагая, будто он не имеет ни малейшего отношения к вам. Это вы голосовали за ваше правительство, за ваше демократическое общество. Это ваш муж решил вступить в армию, которая каждую минуту каждого дня оттачивает меткость на афганских семьях, убивает неповинных женщин и детей, уничтожает целые общины. Это ваше общество морально разлагается, не оглядываясь назад и не переводя дыхания. Поэтому не пытайтесь, сидя здесь, доказать, что к вам всё это не имеет ни малейшего отношения. Имеет! Самое непосредственное отношение!
Поппи в который раз почувствовала себя очень одинокой. Она не знала, как быть дальше, о чём говорить. Но ей не пришлось; он взял всю инициативу на себя.
– Вы любите вашего мужа?
Этот вопрос поверг Поппи в изумление.
– Люблю ли я мужа? Конечно, люблю! Люблю больше всех на свете!
– Больше всех?
– Да, больше всех.
– Больше, чем себя?
Поппи ненадолго задумалась. Мартин был для неё целым миром, он единственный вносил свет в её паршивую жизнь, без него не имевшую смысла.
– Да. Люблю больше, чем себя. С самого детства.
Зелгаи кивнул.
– Мне это нравится.
Потом он поднялся и обошёл вокруг стола, размышляя. На нём был длинный, бледно-голубой шёлковый кафтан и чёрные кожаные туфли-лодочки. Склонившись над столом, Зелгаи скрестил руки на груди.
– Хорошо. Можете забрать вашего мужа домой. Вы оба свободны.
Поппи ушам своим не поверила. Она чуть слышно прошептала:
– Правда?
– Да, правда. Вы оба свободны. Я вызову машину, и вас отвезут на базу, откуда вы приехали.
– Он здесь? Март в этом здании?
– Да, он здесь, в этом здании. Вас разделяют лишь стены и несколько охранников.
– О господи! Не могу поверить! Можно мне увидеть его? Можно мне увидеть его, пожалуйста? – Из глаз Поппи хлынули слёзы, она зажала рот рукой, чтобы не закричать от счастья, радости, облегчения. Ошеломлённая, она плакала и смеялась. Огромная гора упала с плеч, тело стало лёгким, как пёрышко. Мартин здесь! Она сделала это, она заберёт его домой!
Пытаясь успокоиться, Поппи вытерла слёзы рукавом толстовки.
– Я хочу сказать вам спасибо, сэр. Огромное вам спасибо. Вы подарили мне… вы подарили нам огромное счастье. Он для меня – целый мир, он всегда так обо мне заботился. Вы даже не представляете, как мне было плохо без него. Я вам так благодарна. Спасибо. Вы помогли всем моим мечтам стать реальностью.
Зелгаи медленно произнёс:
– Принимаю ваши благодарности. Утром вы оба можете ехать.
– Утром? Хорошо, спасибо. Спасибо вам огромное.
Поппи не удивила эта отсрочка, она подумала – мало ли, проблемы с транспортом. Это не имело ни малейшего значения. Если они будут вместе, она с радостью готова пережить эту ночь без него. «Мой Мартин, моя любовь, я иду к тебе…»
– Но есть одно условие. Ночь вы проведёте со мной, а утром я верну вас вашему мужу, и оба можете ехать.
– Проведу ночь с вами? – Поппи улыбалась, ещё не понимая, что значат его слова. Она не могла их понять, они были слишком чудовищными, чтобы в них поверить.
– Да. Проведёте эту ночь со мной, как шлюха, а утром оба можете ехать. Если откажетесь, я вас изнасилую и убью. Потом отдам приказ, чтобы убили вашего мужа. Прежде чем отрезать ему голову, мы покажем ему ваше тело. – Зелгаи улыбался.
Услышанное было так оскорбительно для Поппи, так странно, что мозг отказывался воспринимать эти слова. Пришлось несколько раз прокрутить их в голове, чтобы они обрели смысл. Зелгаи говорил на английском, превосходном английском, но для Поппи это был чужой язык, которого она никак не могла понять. Напряжённо вглядываясь в лицо главаря, она искала хоть какие-то человеческие черты. Но их не было. Зелгаи был сделан из камня, он был именно таким чудовищем, каким представлялся ей.
Поппи кивнула. От страха она не могла ни говорить, ни шевелиться.
– Хорошо. – Зелгаи отвёл взгляд и занялся какой-то бумажной работой.
Вот что он сказал в заключение – «хорошо». Простое, короткое слово, от которого весь мир Поппи вышел из-под контроля.
Её отвели в ванную, велели вымыться и ждать Зелгаи. Следующие несколько часов Поппи провела, действуя на автомате. Она знала, если начнёт думать о том, что должно случиться, сойдёт с ума; не метафорически, а на самом деле лишится рассудка.
Вымывшись, она надела белую ночную рубашку, которую ей выдали. Посреди почти пустой комнаты стояла кровать, богато убранная серым шёлковым покрывалом; две льняные белые подушки были высоко взбиты. Поппи хотела лечь, но подушки пахли салом с примесью мужского пота и немытых волос. Ей стало противно. Прижав колени к подбородку, она сидела и ждала. Не хотелось ни плакать, ни кричать – ничего не хотелось.