Она думала о Мартине, который, как ей сказали, находился с ней под одной крышей. Думала о бабушке. Вспоминала даже мать, какой бы паршивой матерью та ни была. Старалась заполнить сознание чем угодно, лишь бы не представлять то, что произойдёт. Рисовала своё тело, обнажённое под белым льном, пыталась выбросить из головы вообще все мысли, отключиться…
В тринадцать лет у Поппи впервые началась менструация. Это не привело девочку в викторианский ужас, как приводило девочек поколения Доротеи. Она не заперлась в ванной, рыдая и прощаясь с жизнью. Она прекрасно поняла, что случилось, благодаря маленькой картонной книжечке, которую ей выдала школьная медсестра. Книжечка называлась «Это – твоё тело», хотя нарисованные фигурки с разноцветными, чрезмерно увеличенными органами были совсем не похожи на тело Поппи!
Эти схемы она видела ещё раньше, в восьмилетнем возрасте, и несколько минут смотрела на большую чёрную стрелку, ведущую вниз от пупка, прочитав: «Внизу нарисована ты». Тогда девочка целый вечер беспокоилась, что у неё не хватает одного, а то и двух органов, указанных стрелкой, и думала, как сказать об этом маме.
Поппи решила всё рассказать бабушке – не потому что ей нужны были советы и необходимые средства гигиены, но, скорее, потому что хотелось с кем-то поделиться важной новостью, началом нового этапа жизни. Хотелось – и не хотелось. Она одновременно смущалась и чувствовала значимость события.
Поппи проскользнула в гостиную. Занавески были опущены, телевизор включен.
– Бабушка… у меня… ну…
– У тебя… ну… что? – Доротея оторвалась от телевизора и вдавила маленькую скрученную сигарету в квадратную оловянную пепельницу, всегда стоявшую на ручке кресла. Пепельница эта с трудом удерживала равновесие, часто качалась, но не падала. Её никогда не мыли – в самом лучшем случае стучали ею о ящик в кухне, чтобы вытряхнуть пепел, окурки, клочки бумаги и пятна табака, прилипшие с плевками. – Ради всего святого, Поппи Дэй, что с тобой такое?
– По-моему, у меня… началось, – пробормотала Поппи слова, услышанные от знакомых девочек, надеясь, что они сумеют всё объяснить бабушке. Не тут-то было. Поппи залилась краской до корней волос и закусила обе щеки, чтобы не заплакать.
– Что у тебя, по-твоему, началось?
– Ну… ты поняла…
– Нет, милая, я ничего не поняла! – И Доротея вновь повернулась к телевизору. Её внимание вновь переключилось на шеф-повара, и старушка уставилась в мигающий квадрат. Поппи поняла, что надо действовать быстро, пока бабушку не поглотила телевизионная чепуха.
– Менструация, у меня началась менструация! – Поппи съёжилась, выпалив новое, взрослое слово, тяжёлое своей значимостью. Доротея прыснула, глядя на внучку.
– Господи, Поппи Дэй! У тебя такой вид, будто стряслось что-то ужасное.
– Это ужасно! – взвыла Поппи, уже не в силах сдержать слёзы. Она и сама не знала, что в этом ужасного и почему она плачет, но радостного тут и впрямь было мало.
– Ну, чего ты ревёшь, Поппи Дэй? Если тебе кажется ужасным это, я посмотрю, как ты будешь рожать. Это всё равно, что дыню проталкивать через соломинку. Вот что такое ужасно. Или когда твоё сердце готово разорваться. Или и то, и другое сразу. Вот что значит – настоящая боль. Ты ещё жизни не знаешь, милая. А это – пустяки, это нормально!
Замечательно. Теперь ей будет гораздо веселее жить, зная, что впереди вещи гораздо хуже. Поппи до сих пор представляла себе, как дыню проталкивают через соломинку, и ёжилась от страха. Бабушке было легко говорить, но Поппи не считала произошедшее пустяками, не считала нормальным; ей казалось, теперь всё изменилось, и совсем не в лучшую сторону.
– Не говори маме, никому не говори, – сказала Поппи напоследок, чтобы закончить весь этот разговор.
– Почему не говорить маме?
– Потому что!
– «Потому что!» – передразнила Доротея.
– Я серьёзно!
Доротея погладила руку внучки.
– Кому я, по-твоему, расскажу, Поппи Дэй? Дам объявление в «Газету Уолтемстоу»?
Поппи с облегчением рассмеялась и широко улыбнулась. Большое событие было позади. Во всяком случае, так ей казалось. Пять дней спустя она пришла из школы. Бабушка сидела за чашкой чая у столика под окном, водила пальцем по цветам на скатерти и хихикала.
– Ты чего смеёшься? – поинтересовалась Поппи, зная, что у бабушки всегда найдётся миллион поводов для смеха; правда, вряд ли кто-то ещё счёл бы их достойными.