– Мне нравится твоё имя, Поппи. Я люблю красивые имена.
А ещё насиловать, похищать людей и убивать. Поппи закусила губу, чтобы не вырвались эти слова.
– Оно подходит тебе куда больше, чем Нина Фолксток.
– Как вы догадались? – Поппи не знала, как ей хватило мужества заговорить с Зелгаи. Её трясло от ужаса.
– Мисс Фолксток связана с нашей организацией, поэтому часто бывает здесь. Мы хорошо знаем её. Она совсем не такая, как ты. – Зелгаи подчеркнул слово «совсем», и она поняла, что Нина гораздо лучше и умнее.
Поппи смотрела на него не отрываясь. Откуда ей было знать? Откуда было знать Майлзу? Снова к вопросу о везении, только на этот раз им не повезло.
Зелгаи без предупреждения протянул к ней руку, коснувшись льняного рукава у запястья. Коснулся кончиками пальцев внутренней стороны её ладони, погладил бледную кожу, под которой бродили по извилистым венам пурпурные ручейки крови, будто ударил ножом. Поппи с громким криком дёрнулась в сторону. Зелгаи убрал руку, и Поппи замерла. Он медленно приблизился к ней, сжал обе её руки у локтей.
Чувствуя его прикосновения, его бороду в нескольких сантиметрах от своего лица, Поппи поняла – это её последняя возможность высказаться; она подбирала слова, и хотя речь вышла невнятной и спутанной, всё же Поппи была рада, что выговорилась, рада, что хотя бы попыталась.
– Март… он близко? Он… он совсем рядом, да? Он единственный, Март, он только один… никаких других мужчин, никогда… я… я не могу… я… мой муж… он – мой муж…
Очень тихо, так что ей пришлось прислушиваться к едва различимым словам, Зелгаи произнёс:
– Если ещё раз назовёшь его имя, станешь говорить или кричать – убью.
Из кармана пижамных штанов он вынул блестящий серебряный нож с рукояткой слоновой кости, положил на подушку и приказал Поппи лечь.
Она не могла дышать, лишь судорожно втягивала воздух крошечными глотками, не в силах наполнить лёгкие. Словно кто-то лежал на ней, давил на грудь, выжимая из неё кислород; этого ещё не случилось, Поппи сама придумала себе эту пытку. Она не знала, читает ли Зелгаи её мысли, видит ли её страх.
Он поцеловал Поппи в шею, ухоженными ногтями погладил по лицу и принялся целовать – казалось, он целовал её целую вечность. Поппи тошнило. Она пыталась сдержать слёзы, сосредоточиться на дыхании. Ей не хотелось умирать. Она молила – про себя, конечно: «Пожалуйста, пожалуйста, помогите мне», но это не помогало. Она представляла невидимую ниточку, связывавшую их с Мартином сердца, и тянула за неё изо всех сил…
Одной рукой Зелгаи сжал руки Поппи над её головой, другой взял нож и разрезал тонкую ткань ночной рубашки. Разлетевшись в клочья, она обнажила трепещущее тело. Было страшнее, чем представляла себе Поппи. Её нагота, прикосновения его рук и лица к коже стали самым худшим надругательством, хуже того, что произошло потом. Эта близость, эта тесная связь стала живым воплощением всех её страхов – наготы, прикосновений его рук к её коже, губ к её шее…
Поппи не спала в ту ночь. Она не раз закрывала глаза, но золотистый свет луны бессилен был успокоить её. Измученная бессонницей и тревогой, Поппи ощущала лишь опустошённость. Зелгаи наконец оставил её, тайком, как крыса, выбрался из темноты, но когда это случилось, Поппи не знала. Ей подумалось, он поставил ловушку и ждёт, когда она туда провалится. Оцепеневшая, Поппи лежала, не шевелясь, и в ужасе ждала, что он вернётся; если он снова придёт, думала она, то пусть приходит поскорее, чтобы всё это поскорее закончилось, чтобы быстрее наступило утро.
Глава 14
Поппи смотрела, как ночь выцветает багровым кровоподтёком, как свет становится мягче, нежнее. Дверь открылась, значит, наступило утро. Вошёл прислужник, внёс на серебряном подносе булочку и какой-то напиток, но Поппи не хотелось ничего – лишь поскорее забрать Мартина и уехать отсюда. Она ощущала странные, смешанные чувства: конечно, она больше всего на свете хотела наконец увидеть мужа после долгой разлуки, и в то же время мысль о встрече с ним пугала. Поппи чувствовала, что изменилась, на ней будто остался грязный след. Ещё прислужник принёс её одежду, выстиранную и выглаженную. Глядя на джинсы и толстовку, которые напоминали о прежней жизни и помнили прикосновения бабушкиных рук, которые пропитались брызгами домашней еды и по#том дорог, ведущих к мужу, Поппи чувствовала – эти вещи опоганены. Она решила выбросить их при первой же возможности; сам их вид оскорблял. Их осквернилb воздух этого дома и руки того, кто к ним прикасался; грязь въелась в ткань, и Поппи, едва взглянув на свою одежду, мысленно вновь возвращалась бы сюда.