— А разве не ты самый лучший врач в Вавилоне? Кем-весет еще помолчал. Затем приблизил лицо к лицу Симеркета и взглянул на шрам особым — профессиональным взглядом. Плечи его распрямились, и он произнес ритуальные слова.
— Я вылечу тебя, — сказал он. — Приходи, когда снова почувствуешь боль!
Зиккурат Этеменанки пламенел в опаляющем красном свете заходящего солнца. Он словно манил к себе. Видя перед собой его четкие очертания, Симеркет шел по извивающимся вавилонским улочкам и совсем скоро оказался на другом берегу Евфрата, там, где возвышался зиккурат. Кем-весет говорил, что Площадь больных где-то поблизости. Симеркет торопился достичь ее до начала комендантского часа.
Он стремился туда не просто как путешествующий зевака, жаждущий увидеть что-то новое и экзотическое. У него была иная причина, для того чтобы быть там. Если Рэми действительно ранен, возможно, он сейчас среди больных и увечных. В худшем случае — не исключено, что кто-то из страждущих может знать что-нибудь о судьбе египетского подростка.
Прежде чем Симеркет дошел до площади, он почувствовал ее запах — специфический сладковатый запах разложения человеческой плоти, смешанный с запахом экскрементов, сопровождающий болезнь и смерть. Этот запах в конце концов вывел его на площадь.
Она была огромной — даже по египетским меркам. Тысячи больных и раненых лежали здесь бок о бок под открытым небом — масса копошащейся еще живой плоти заполняла площадь от края до края. Кто-то лежал на голой земле, кто-то, из тех, что знатнее и богаче — полулежал в резных деревянных кроватях. Стоны и вздохи сливались в единый тягучий вопль отчаяния, когда семьи собирались, дабы оплакать своих умерших.
Не поднимая головы, Симеркет принялся исподволь оглядывать площадь, стараясь ни с кем не встречаться взглядом. При внезапном появлении священника в странной одежде цвета меди, кроем напоминавшей очертания огромной рыбы, он вздрогнул, смутно припоминая, что вавилоняне молились какому-то водяному богу, который сражался с демонами, навлекавшими на них болезни.
Симеркет заметил здесь и недавних «пчеловодов» — бальзамировщиков. Они выискивали мертвых в груде больных, укладывали их на носилки и уносили под дальний навес, где уже наготове стояли чаны, наполненные медом. Кто-то разносил кувшины с водой, бинты и мази.
Постепенно Симеркет начал понимать: городские больные не были бездумно брошены на произвол судьбы, как описывал Кем-весет. О них заботились — эти вот священники в рыбоподобных одеждах и их многочисленные помощники. Потолкавшись в толпе, Симеркет заметил также и то, что священники группировали больных в зависимости от их недугов. Это была хитроумная система, позволявшая и вавилонянам, и тем, кто пришел сюда в поисках родных и близких, сразу обратиться туда, где они могли найти своих или предложить посильную помощь.
Симеркет набрался храбрости и подошел к одному из священников.
— Мне… я хотел… люди с травмами головы? — невнятно спросил он.
Священник в рыбоподобной одежде, отливающей красным в последних закатных лучах, указал ему в дальний угол площади. Симеркет устремился туда. Картины страданий, открывавшиеся при каждом шаге, заставляли его отводить глаза. Ослепший и оглохший, он добрался, куда ему было указано, и только здесь принялся озираться в поисках Рэми. Судя по ранам лежащих перед ним людей, все они участвовали в битве. Он почувствовал на себе взгляд. Какой-то мужчина смотрел на него одним глазом. Второй глаз был скрыт повязкой. Здоровый глаз смотрел внимательно, и Симеркет приблизился к мужчине.
— Я могу спросить?… — начал он.
Мужчина остался неподвижным, но его глаз продолжал упорно смотреть на Симеркета.
— Я ищу египетского мальчика. Его имя Рэми. Он был ранен в голову. Ты такого не знаешь?
Одноглазый молчал, все так же не шелохнувшись.
— Это случилось примерно двенадцать недель назад, — настаивал Симеркет. Но тут же умолк. По щеке Одноглазого поползла слеза.
— Он тебе ничего не скажет, — услышал он сзади. Симеркет обернулся. Возле него стоял мальчик с ведром воды. Встав на колени, он зачерпнул в ковш воды и поднес ко рту Одноглазого. Большая часть жидкости стекла по подбородку ему на колени, но сколько-то попало в рот.
— Он не может говорить, — объяснил мальчик, поднося еще один черпак ко рту раненого. — Боги повредили ему мозг, и теперь он не может даже пальцем пошевелить. О чем ты его спрашивал?
Симеркет повторил вопрос.
— Египетский мальчик? — услышал он полный сомнения вздох. — Не было здесь египтян! Насколько я знаю, они не жалуют нашу медицину.