— Не забрасывай весла так сильно назад. Не зачерпывай столько воды. Греби короткими рывками, но чаще!
Мы плыли, объятые ветром, волнами и частым холодным доедем, и не знали, движемся мы или стоим на месте. Человек в сером свитере, нагнувшись, вычерпывал из лодки воду. Поднимал голову, откидывал рукой мокрые волосы, оглядывался и снова опускал голову и продолжал делать свое дело. Его руки мелькали быстро, он старался вычерпывать столько же воды, сколько наливалось. Но, видно, не успевал, потому что воды на дне не убывало, а может, даже становилось больше. Я работал веслами и пытался, как он сказал, держать лодку носом к волне и грести короткими рывками, чтобы она лучше меня слушалась. Больше я ничего сделать не мог, впрочем, больше ничего и не требовалось. Где-то над нами вспыхивали молнии, со всех сторон неслись раскаты грома. Мы не видели вокруг себя ничего — ни земли, ни неба. То, что происходило, казалось, разыгрывается неизвестно где и когда. Я и человек в сером свитере еще жили, существовали — но в хаосе, который не имел никакого смысла, никаких измерений, и неизвестно было, начало это или конец. И длилось все неизвестно сколько — пока внезапно по глазам не хлестнуло что-то ослепительно белое, как будто наверху, над нами, зажегся яркий свет. Я поднял взгляд — и увидел над головой щель в тучах, открывающуюся медленно, как глаз пробуждающегося от сна человека. Из нее-то и бил этот свет. Щель становилась шире, очищалась от туч и мглы, и в ней сияло чистое небо. Человек в сером свитере улыбался, но смотрел не на меня, а на что-то за моей спиной. Я обернулся: в полукилометре выступал из туч каменный берег нашего острова. Ветер рассеял туман, открыв весь пейзаж, еще влажный, словно только что поднявшийся со дна моря, — деревянный причал, сарай у причала, дом на серых скалах, с красной крышей и зелеными ставнями. Все это по мере приближения становилось отчетливее, реальнее.
Мы шли к дому медленно, покачиваясь, будто бы под ногами у нас был не камень, а шаткая лодка. Над островом светило солнце. Дом, в который мы возвращались, ждал нас — целый, невредимый. Мы молчали, но обоих переполняло одно и то же безмятежное ощущение счастья, и думали мы, наверное, об одном и том же: о доме, который служил укрытием от ветра и дождя, о теплых комнатах, где нас ждало все, что нужно для жизни.
Финальная сцена
Физиология
(перев. О. Катречко, 2002 г.)
Столик, за которым мы сидим друг против друга — я и Мария. Две чашки и две рюмки на мраморной столешнице, свернутые трубочкой бумажные салфетки в стакане, продолговатая замшевая сумочка, лежащая на краешке стола около левой руки Марии. Лицо Марии, ее глаза, глядящие на меня, движения ее губ, слова Марии, которые я слышу, и мысли, которые я пытаюсь угадать. Окно занавешено, но солнечный свет просачивается между занавеской и оконной рамой, рассекает воздух и, касаясь угла мраморного столика, раскаляет его добела. Кажется, что мрамор сейчас вспыхнет ярким пламенем. Затем солнечный луч спускается на пол, ложится там плоским пятном, освещая узкую полоску паркета, будто кто-то именно в этом месте прошелся рубанком по его темной поверхности, обнажив слой светлой древесины. Уличный гомон за окном, разговоры и смех за соседними столиками. Наше существование здесь и сейчас, наше присутствие — мое и Марии, слова, которые мы произносим, и мысли, которые скрываем, намерения, которые мы друг от друга утаиваем. Любовь, которая влечет нас друг к другу, и неуверенность, которая нас сдерживает. Неуверенность перерождается иногда в неприязнь, отталкивающую нас друг от друга, но чувство вновь нас притягивает, ведь только поэтому мы здесь.
Мгновение, когда это было, и то, чем оно было наполнено: предметы, свет и тень, силуэты, звуки. Движения: вот слегка шевельнулась рука, склонилась вбок голова, дрогнули ресницы, пробежала улыбка. Эти, казалось бы, незначительные детали, несмотря на их разнородность и мимолетность, тем не менее тесно связаны, они создают ту действительность, которая сосредоточена в этом одном, единственном месте на свете, полностью отгороженном от остального мира, и все мои мысли и чувства устремлены только к ней. Ах да! Еще воздух, который окружает это место. Он дрожит, искрится, у него есть запах. Неужели это всего лишь то, что мы называем воспоминанием? Нет, то мгновение и то место, те предметы, движения, звуки, слова, мысли никуда не девались. Они все еще есть, живут самостоятельно, независимо от того, думаю я о них или нет, помню или забыл. Они не исчезли, хотя мраморная столешница уже давно потрескалась и раскрошилась. И столик теперь покрыт пластиком, и чашки за это время сменялись раз двадцать — да что там: раз пятьдесят, — и солнечный свет совсем не так падает на пол. Даже если бы у меня появились какие-то сомнения и я бы захотел убедиться, существует ли место, где все это происходило, я всегда могу туда пойти: повернуть дверную ручку, распахнуть дверь и войти в то же помещение. Но все уже будет другим: и заведение иного разряда, и, что самое главное, иным стал порядок вещей. Проще говоря, место, где это происходило, как будто то же самое, но, по правде сказать, давно уже перестало им быть. Поэтому давайте поскорее вернемся к тому, что было почти пятьдесят лет назад, в то место и к тому событию, что были в самом начале. К той самой первой минуте, к той единственно подлинной картине, потому что возникла она почти из ничего: из разбросанных прежде штрихов и неведомых ранее чувств, из частиц, никогда никому не принадлежавших (повторяю — никому, ибо мысль, что они принадлежали раньше кому-то другому, была бы невыносима), итак, из частиц, которые внезапно соединились и стали этим событием, и возникла картина и любовь, а то и другое не зависят от времени и пространства и будут жить по крайней мере столько, сколько буду жив я, а может быть и дольше. Да что за вздор я несу! Как могут они жить дольше? Ведь после моей смерти все это со временем померкнет, поблекнут краски, чувства развеются, картина рассыплется — сумеет ли кто-нибудь отыскать и сложить утерянные части, собрать воедино все штрихи, линии, цвета, светотени и воссоздать ту картину?