— Сегодня, похоже, луны не будет, — сказал Рудольф.
— Нет, сегодня не будет, — ответил Эмиль.
— В такую ночь рыба лучше берет.
— Пожалуй. Помнишь ночь в устье Сана — каких угрей мы тогда наловили?
— Еще бы. Полная луна, и светло как днем — хоть газету читай.
— А помнишь ночь на левом берегу Вислы, пониже Завихоста? Темно было, глаз выколи. Вы с Адамом играли в карты и вообще не желали вылезать из палатки. К воде я шел ощупью, как слепой, а когда закидывал, не видел, куда летит грузило, только всплеск был слышен. А раз и всплеска не услыхал, потому что крючок зацепился за ветку. Помнишь, каких потрясающих усачей я тогда наловил?
— Тут никаких законов нет.
— Как сказать. Может, есть, только мы их не знаем.
— Закон один: никогда ничего не известно.
— Да уж, тут сам черт не разберет…
Так беседовали двое мужчин. Говорили тихо, неторопливо, с длинными паузами, во время которых прислушивались и пытались разглядеть в темноте концы удилищ. У каждого еще и свое было на уме, и далеко не все, о чем думали, они произносили вслух. Эмиль, например, размышлял, откуда берется представление, будто некоторые люди обладают особыми и даже сверхъестественными познаниями о жизни рыб. Чтобы открыть какую-то систему или закономерность клева, следовало бы знать весь набор условий, актуальных для данного места в данный момент: давление, влажность воздуха, температуру воды, ее постоянно меняющийся уровень и химический состав, степень ионизации воздуха и воды и массу других факторов, которые невозможно перечислить, поскольку нам о них ничего не известно — мы только чувствуем, что они есть и свое действие оказывают. Сколько же незаметных, неуловимых изменений происходит в каждую уходящую и наступающую минуту! И как трудно поэтому предсказать, будет ли сегодня, такого-то числа такого-то месяца и года, клевать рыба. Лучше уж не высказываться на этот счет, просто молчать. Пусть говорят те, кто сам не понимает, что говорит, возомнив, будто что-то знает. Неопытные молодые люди, с которыми Эмиль часто сталкивался у воды, отличались излишней болтливостью. Они самоуверенно изрекали разные суждения по поводу рыбной ловли, иной раз, и даже довольно часто, умудряясь эффектно попадать в точку.
Параллельно, а возможно только время от времени, Эмиль думал совсем о другом — о Лене, женщине, которая приехала с ними и жила одна в палатке. Он думал: переспала она вчера с Рудольфом или нет? Можно ли быть уверенным, что этого не произошло? Рудольф ночью вылезал из палатки, тут уж сомневаться не приходилось. Эмиль хорошо помнил, что палатка была зашнурована сверху донизу, а последняя петля пришпилена к земле колышком с наклоном вправо — так было удобнее его вбивать. А утром, встав первым, он обнаружил, что колышек накренился влево. Конечно, Рудольф мог встать и не затем, чтобы пойти к Лене. Но что он сказал накануне вечером, когда Эмиль читал книжку?
— Ты долго будешь читать? — спросил Рудольф.
— А что?
— Чертовски хочется спать.
— Сейчас погашу, — ответил Эмиль и подумал, что не так уж вроде и поздно. Было всего только одиннадцать. В палатке, где жили молодожены, играло радио. За несколько минут до того, как Рудольф попросил его погасить свет, Лена поинтересовалась, спят ли они уже. Оба хором ответили, что пока нет, а Рудольф еще добавил, что засыпают. Лена пожелала им спокойной ночи, потом закурила — слышно было, как чиркнула спичка. Лена, видимо, еще сидела перед палаткой на складном стульчике.
Теперь оба они сидели в темноте в двух шагах друг от друга и молчали. На далекой плотине Лена напевала какую-то мелодию собственного сочинения. Мелодия резко оборвалась, но чуть погодя Лена снова запела. Эмиль зажег висящий на груди фонарик и направил узкий пучок света на конец своего удилища. Потом поочередно осветил остальные три, погасил фонарь и сказал:
— Ничего.
— Сейчас ничего, а через две минуты…
— Помнишь, какого судака ты здесь поймал четыре года назад?
— Кажется, это было на той плотине.
— Вроде бы на этой. А мне попался отличный угорь и два сомика кило по полтора.
Теперь Рудольф в свою очередь осветил удилища. Из темноты на секунду выплыли их неподвижные, острые, как стрела, концы. Рудольф погасил фонарик и закурил сигарету; опять они сидели молча. Лена перестала петь. На плотине больше не было видно ее белого полотенца. Наверное, она пошла в палатку. Но вдруг поблизости послышался ее голос: