Я немного постоял, прислушиваясь, потом достал из чемодана мыло и полотенце и постучался в дверь, которая, как мне казалось, ведет на кухню. Никто не ответил. Я толкнул дверь и вошел в кухню. На столе, покрытом белой клеенкой, стояли две тарелки, две чашки и деревянное блюдо с нарезанным хлебом. На стене между окнами висели часы с фарфоровым в цветочек циферблатом, двумя гирьками-шишечками и медным маятником. Они лениво тикали, словно мешкали и медлили. В кухне был слышен еще один звук: гудение огня в плите, на которой стояли кастрюлька с молоком и прикрытая крышкой сковорода. В щели под конфорками мерцал огонь. В углу кухни, возле двери — деревянный умывальник с большим белым тазом, рядом с ним — стул с перекинутым через спинку полотенцем. Около умывальника, на полу — ковш с водой. Я потрогал ковш, вода была теплая. Я мог умыться здесь, в уюте — почему же я пошел умываться к морю? Готов честно сказать, что повлияло на мое решение: всего лишь разговор с самим собой. Диалог шел на моем собственном языке и состоял из очень быстрой смены образов и сопутствующих им ощущений, но, если перевести все это в слова, получилось бы примерно следующее:
— Умоюсь теплой водой в тепле, потом выйду осмотреться. Раз все приготовлено, значит, он где-то поблизости.
— Он где-то поблизости и наблюдает за мной. Пойду умоюсь в море, чтобы он знал, что я не мозгляк.
— А он и подумает: «Мозгляк — делает вид, что мужчина. Я растопил печку, воду нагрел, а он, вместо того чтобы умыться как человек, строит из себя невесть кого».
— Нет, лучше умоюсь здесь, в теплой кухне.
Но человек слаб, и порой ему трудно удержаться и не сделать что-то напоказ. Покрасоваться не только перед другими, но и перед собой. Это ведь к чему-то обязывает, позволяет быть лучше, сильнее и отважнее, чем мы есть на самом деле. Я выхожу из дома и иду к морю. За порогом меня сразу окатывает суровым холодным воздухом — видимо, были заморозки. Тускло светит солнце. Тихо и пусто. Я сбегаю по плоским, отполированным водой скальным плитам, террасами спускающимся к морю. Останавливаюсь на берегу. Вода прозрачная, дно резко уходит вниз и исчезает из виду. От берега метнулась на глубину большая рыбина, осталась стайка мелких рыбешек, которые чуть отплыли, но потом вернулись, и я смог их разглядеть. Они удивительно напоминали маленьких рыбок, живущих в чистых горных ручьях и речках моей родины. Их название — гольяны, они относятся к виду Phoxinus. Впрочем, классификация не имеет значения. Итак, это, несомненно, были те же самые рыбки — или их ближайшие родственники. Но как они попали сюда, в северное море, почти за две тысячи километров от мест, где я их видел? (У меня мелькнула смутная мысль об их доледниковом происхождении, но я не мог вспомнить ни подробностей, ни откуда я это знаю.) Они казались точно такими же, но чем-то отличались, чуть иначе двигались, медленнее, что ли. Я снял свитер и рубашку, вымыл руки, лицо. Вода была ледяная, несоленая на вкус. Я снова подумал о рыбках, но не мог припомнить, где о них читал, может, нигде, просто воображение пыталось сквозь время и пространство связать мою страну с местом, где я был сейчас. По камням и воде мелькнула тень какой-то большой птицы. Что я здесь делаю? Как очутился на этом пустынном скалистом острове, так далеко от дома? Ах, ну да, я приехал вполне добровольно, прилетел несколько дней назад самолетом, а потом приплыл на моторке. Покинул землю, устланную мягкой зеленой травой, край, раскинувшийся над реками, в тени деревьев, окутанный воздухом, который беспрерывно шумит, звенит, поет. Здесь, на острове, покрытом каменными плитами, нет ни дерева, ни куста. В расщелинах между скалами торчат только пучки голубовато-зеленой травы, и воздух над этой каменистой пустыней безмолвен.
Мы сидим за столом на кухне, завтракаем. Человек, сидящий напротив, старше меня и чем-то на меня похож. Довольно высокий, худой, с острым носом; лицо словно лишено плоти, слеплено из одних костей и сухожилий, обтянутых кожей. У него светло-голубые глаза и волосы неопределенного цвета, точь-в-точь как цвет здешних скал. Мы принадлежим к близкородственным человеческим особям, но не понимаем языка друг друга. Возможно, когда-то понимали без труда, но сейчас уже не способны и потому обречены молчать или, что по сути то же самое, говорить каждый на своем языке — для себя. Мы едим жареную рыбу с картошкой, запиваем молоком. Откуда на этом каменистом острове молоко? Я не задумываюсь над этим, так же как не удивляюсь наличию радио, телевизора и большого красного газового баллона. Итак, мы завтракаем в молчании, тикают часы, на кухонную плиту время от времени, шипя, капает вода. Он — мужчина, сидящий напротив, — придвигает мне блюдо с картошкой и жареной рыбой, приветливо кивает. Я кладу ладонь на живот, потом беспомощно развожу руками. Но он еще раз предлагает мне поесть: напрягает бицепс, ударяет по нему кулаком — хочет сказать, что жареная картошка с рыбой дает силу. Мы смеемся, потом пьем молоко и закуриваем. Мы оба сыты, сигарета дополняет и завершает приятное самоощущение. Мы улыбаемся друг другу, показываем на сигареты и поднимаем большие пальцы — это означает, что сигареты хорошие, что нам они по вкусу. Снова улыбаемся. Так мы можем жить и наслаждаться мгновением, но не можем ничего рассказать — ни о том, что было раньше, вчера, секунду назад, ни о том, кем мы были когда-то и что пережили. Не можем поделиться замыслами, планами на будущее, сообщить, что намерены делать через час, даже через минуту. Абсолютно неизвестно, что каждый из нас думает, например, о социализме, президенте США, Папе Римском, Брижит Бардо.