Но не успел.
Шаги.
Чёткие. Тяжёлые. Где-то в глуби цеха.
На миг я подумал, что внутри могут быть выжившие.
Но рука инстинктивно сжала рукоять револьвера крепче. Курок был уже наполовину взведён.
Из-за угла вышло нечто.
Высокое. Длинное. Свыше двух метров ростом, с неестественно вытянутыми руками и сутулой спиной, изогнутой, как старый фонарный столб.
Альфа.
Я не сразу понял это. Его тело было менее деформированным, чем у тех, кого я встречал прежде. Он двигался плавно. Слишком спокойно. Слишком точно.
И только когда по моей спине пробежала волна мурашек, я осознал, с кем имею дело.
Я уже держал его на мушке, но он не атаковал. Он двигался, прислушивался, всматривался... нет. Он внюхивался и всматривался, несмотря на то, что у него не было глаз. Искал меня по звуку.
Надо стрелять. Пока он меня не нашёл.
Я нажал на курок.
Осечка.
— Серьёзно?! — вырвалось сквозь зубы.
И этого было достаточно.
Альфа рванулся вперёд.
Не колеблясь, не сомневаясь. Словно знал, где я, как давно ждал этого момента.
Рука, похожая на хлыст, взвыла в воздухе и понеслась ко мне. Движение — резкое, почти сверхчеловеческое. Я едва успел вскинуть левую руку с битой, прикрываясь.
Ошибка.
Бита разлетелась пополам — его рука разрезала её, как нож — тряпку. Удар задел висок — не прямой, по касательной, но кровь пошла сразу.
Голова зазвенела.
Времени думать не было.
Он снова потерял меня — хотя бы на секунду.
Я лихорадочно прокручивал в голове возможные причины осечки: ослабленная пружина? Бракованный патрон? Плохой контакт?
Чёрт с ним. Надо верить в удачу.
Я крутанул барабан, поднял револьвер, нацелился.
Альфа снова определил моё положение. Он замер...
...и рванул.
Я нажал на спуск.
Выстрел.
Звук отразился от стен, расколов тишину как стекло. В ушах зазвенело, но я уже улыбался.
Пуля попала точно в центр лба.
Тварь замерла, сделала шаг — и рухнула.
Громко, с глухим звуком, будто об пол уронили старый двигатель.
Я стоял, тяжело дыша, осматриваясь.
Никого.
Только я. И он.
Почти.
На шум выстрела сверху раздался голос:
— Он умер?
Голос был глухим, натянутым, будто человек сдерживал панику. Но в нём была надежда. Не слабая мольба о спасении, а жёсткая необходимость убедиться — это конец... или начало следующей беды?
Я поднял голову. На верхнем ярусе, в проёме двери, стоял человек. Живой. Первый живой, которого я видел за долгое, выматывающее одиночество. Сердце сжалось, будто напомнило: «Ты ещё человек, Джек».
И всё же в голове в тот момент крутилась только одна мысль:
— Нужно валить!
Никаких представлений, никаких вопросов — только выживание. Если этот выстрел не собрал вокруг нас всех ходячих с трёх кварталов, то это только вопрос времени.
Он понял без слов. Исчез за дверью, и уже через полминуты торопливо спустился вниз с вещами. Без паники, но быстро — значит, не вчера начал выживать.
Мы покинули мастерскую через задний выход. Путь на запад был сложным — шоссе уже начинало шевелиться. Мы шли короткими перебежками, избегая открытых улиц, и только когда за спиной осталась основная масса города, позволили себе остановиться. Нашли дом — крепкий, двухэтажный, на вид не тронутый. Забрались внутрь, забаррикадировали дверь и поднялись на второй этаж. Там, в полутёмной комнате, между старым диваном и выбитым окном, и произошёл первый нормальный разговор.
Мы оба сидели молча, оттирая засохшую кровь и вытирая пот. Наконец, я нарушил тишину:
— Я нашёл твою записку. На заправке. Где ты писал, что ушёл в мастерскую.
Он слегка обернулся. Свет от фонаря отразился в его глазах — в них была усталость. Не просто физическая. Та, которая накапливается, когда слишком долго надеешься.
— Она... была нетронута? — тихо спросил он.
— Как ты оставил. Ни следа рядом. Никто не трогал.
Он отвёл взгляд, опустил голову.
— Значит, больше некому её было читать.
В комнате повисла тишина. Мы оба знали, о чём он. Я не спрашивал. Не имел права.
Спустя пару минут он заговорил снова:
— Я Тони. Тони Скотт. Механиком был.
— Джек Харпер, — отозвался я. — Просто бывший военный.
— Ясно.
Он не стал расспрашивать. И я не стал добавлять. Мы оба знали, что в этом мире прошлое — просто фон. Выжил? Хорошо. Всё остальное неважно.
Мы устроились на ночлег, каждый в своём углу комнаты. Недоверие висело между нами, но не злобное — осторожное, человеческое. Мы оба были слишком измотаны, чтобы бодрствовать, но слишком напряжены, чтобы уснуть спокойно. Всё-таки мы были чужими в этом мире, где чужих не всегда отличишь от врагов.
И всё же, несмотря на всё это, впервые за долгое время я почувствовал, что рядом кто-то дышит. Не рычит, не бормочет, а именно дышит.