Это была собака.
Она появилась из-за угла — тихо, как тень. Худая, с облезлой шерстью и блестящими от крови губами. Её глаза были налиты голодной пустотой, зрачки — как угли. Она грызла остатки человеческой ноги, и при каждом движении её пасти доносился мерзкий треск — то ли костей, то ли сухожилий. На шее висела цепь, вросшая в кожу. Когда-то она, возможно, спала у чьих-то ног…
Теперь — лишь голодная тварь среди мертвецов. Она посмотрела на меня — не как на человека. Как на конкурента.
И продолжила есть. Она выглядела ужасающе: истощённая, с торчащими рёбрами и полупрозрачной кожей. Возможно, её хозяин погиб одним из первых, и ей ничего не оставалось, кроме как… выживать.
Мне было не особо её жалко. Но и взять с собой я её не мог. Доверять животному, которое ест человека, — не лучшая идея. Мы разошлись, как две тени.
Район был старым, и это чувствовалось в каждом кирпиче, в каждом скрипе забора. Красные стены домов казались выгоревшими от времени, облупившиеся окна прятались за ржавыми решётками. Здесь пахло сыростью, пылью и… чем-то ещё. Возможно, страхом, оставленным прежними обитателями. Улицы были пусты. Ни одного крика, ни шагов. Только шелест ветра, играющего с мусором. Район был не просто заброшен — он вымер. И именно это делало его идеальным.
Когда-то здесь царила преступность, а теперь — пустота. Продуктовый магазин находился только в соседнем районе, за шесть кварталов — не расстояние на машине, но пешком, в такой обстановке, это уже экспедиция. Худшие условия для жизни , но лучшие для выживания.
Нужная улица была у самого леса. На пути я не встретил никого — кроме трупов и той самой собаки. Вроде бы радоваться стоило, но в душе росла тревога.
Мурашки снова пробежали по спине. Странно — за короткое время это уже третий случай. Я осмотрелся — никого. Повернулся обратно — и увидел.
В конце улицы, за поворотом, лежало тело.
К несчастью, мой маршрут проходил как раз через это место. Всё внутри подсказывало: туда идти не стоит. Но отступать было поздно, а составлять новый маршрут — не лучшее решение.
— Вперёд, — тихо сказал я себе. Терять нечего.
Пульс ускорился. С каждым шагом пространство вокруг становилось тяжелее.
Воздух густел от запаха крови и сырой земли. На асфальте — тела. Некоторые — искорёженные, как тряпичные куклы, другие — как будто спящие. Бледные лица, посиневшая кожа, открытые рты, искавшие последний вдох. Глаза, если были открыты, смотрели в никуда. Но хуже всего был запах — смесь гниения, ржавчины и чего-то звериного.
Я будто шёл по музею смерти. Их было около тридцати.
Большинство имело проломленные головы. Причину я понял быстро — рядом валялась окровавленная бейсбольная бита. Это было куда эффективнее, чем мой лом. Я поднял биту, а лом решил прикрепить к сумке. Но тут меня что-то остановило.
В пяти метрах от меня стоял человек.
Он стоял ко мне спиной, всё тело дрожало. Дыхание было тяжёлым, напряжённым. Весь он был в крови, но экипировка — свежая, как будто только что собрана: мотошлем, куртка с защитой, ботинки для мотоспорта, наколенники на джинсах.
Попробовав окликнуть, ничего не вышло.
Подошёл ближе. Инстинкты уже кричали: «Осторожно!»
На расстоянии пары метров я перехватил биту покрепче и встал в бейсбольную стойку. Никогда не играл, но где-то по телевизору видел — решил попробовать повторить.
— Эй! — снова окликнул я.
Он начал поворачиваться медленно, словно замедленная киноплёнка. Шлем скрипел, мышцы под курткой подёргивались. Его тело дрожало, будто каждый сантиметр движения давался с боем.
Глухое дыхание звучало, как старый насос — тяжёлое, хриплое. Когда его лицо наконец совпало с моим, я инстинктивно отступил на шаг: его глаза были мутными, кожа синеватой, а из рваной раны на шее капала густая, почти чёрная кровь.
Это был заражённый.
На его шее зияла рваная рана — укус. Настолько глубокий, что кожа висела клочьями. Он стоял и смотрел. Или просто смотрел в мою сторону — кто знает, видел ли он меня.
— Чёрт, — выдавил я, сглотнув.
Он сделал шаг — неуклюже, чуть не упал. Второй шаг был увереннее. И последним.
Я замахнулся — как только мог. Бита просвистела в воздухе, ударилась о шлем с хрустом, от которого заложило уши.
Первый момент — тупой глухой звук, как по дереву. Но я ударил снова. И снова. Треск усиливался, и наконец пластик поддался.
Шлем раскололся, словно яйцо, а его содержимое брызнуло в стороны. На мгновение фигура передо мной застыла — и упала.
Я застыл. Жалость — странное чувство, но я ощущал её.