— Мне налей! — крикнул Пашка.
— Сам наливай! — обидчиво буркнул Рейнгольд и подошел к Шпагину. — Он что, вообще что ли? — спросил он. — Недоделанный, что ли?
Пока Пашка наливал себе, стоя спиной, Шпагин прошептал:
— Это он так своеобразно торгуется. Ты деньги выкладывай, и он отдаст, что тебе нужно.
— У меня денег с собой нет, — прошептал Рейнгольд.
— Ну, тогда дело плохо, — сказал Шпагин. — Тогда он — непоколебим. Ему нужно только купюры показать…
— Я тогда слетаю на такси за деньгами…
— А у тебя с собой ничего нет?
— Есть пару тысяч, — вздохнул Рейнгольд, — долларов… Но это же для него будет мало, — неуверенно закончил он.
— Показывай ему! — приказным тоном сказал Шпагин.
Пашка в это время не спеша вытягивал свою рюмку. Рейнгольд вытащил из тугого бумажника пачку долларов и, как старый картежник, бросил их на стол перед Пашкой.
— Что это? — спросил Пашка, пальцем пошевелив стопку.
— Деньги! — крикнул Рейнгольд. — Давай картины! — Он бросил взгляд на стену и указал: — Вон ту и вот эту!
— Какие деньги? — не обращая на жесты Рейнгольда внимания, проговорил Пашка задумчиво.
— Американские! — с отчаянием буквально простонал Рейнгольд.
Пашка почесал бородку.
— Не-э, — протянул он. — Мне мириканские не нужны. Мне в тюрьму садиться не хочется…
Рейнгольд заметался по мастерской. Шпагин тихо хохотал.
— Не-э, мне мириканьские не нужны, — с открытым издевательством в голосе говорил Пашка, коверкая слово «американские» то так, то сяк.
— А какие же тебе подавать? Японские? — вопил Рейнгольд. По его лысине текли струйки пота.
— Не-э, мне мириканские не нужны, — долдонил свое Пашка.
Вернулись Маринка с Линой, но без Эрны. Торговля мигом прекратилась, и Рейнгольд мгновенно спрятал доллары. Маринка сказала, что Эрна не приехала, ждали-ждали, а она не приехала. Звонили ей, она сказала, что родители не отпустили.
— И мне нужно домой, — сказала Лина.
— Ну началось! — вздохнул Шпагин. — Детский сад.
— Посидите немного, — сказал Рейнгольд.
— Я не могу, — сказала Лина, — скандал будет дома!
Все уговоры были бесполезны. В конце этих уговоров Шпагин даже облегченно вздохнул, потому что ему вдруг очень захотелось домой. Рейнгольд пошел провожать Лину, а Маринка чуть-чуть задержалась. Она сказала Шпагину доверительно:
— Линке нужны деньги.
— У меня сейчас нет, — огорчил ее Шпагин. — А сколько?
— Сто рублей, — сказала Маринка. — На аборт. Гуляла-гуляла с одним, а он ее бросил. А она боится родителям сказать. Только школу кончила, а уже на втором месяце.
Шпагин погрустнел, затем достал из сумки, подаренной Рейнгольдом пару колготок и пластмассовую коробочку с набором косметики, гонконгского производства, и протянул Маринке.
— Это тебе, — сказал он.
Маринка, как совершенный ребенок, вцепилась в подарки. Да и была она ребенком: в сентябре ей исполнилось семнадцать.
Вернулся Рейнгольд в расстроенных чувствах, сел к столу, налил рюмку. Тут же к нему подсел Пашка и налил себе. Они чокнулись и выпили. Шпагин пошел провожать до метро Маринку. Когда он пришел обратно, Рейнгольд и Пашка мирно беседовали о городе Нью-Йорке. Рейнгольд говорил, что он живет на окраине…
— Я поселился с женой и ребенком в Вуд-Хавене. Мой дом, — а я снимаю за пятьсот долларов в месяц первый этаж двухэтажного дома, — стоит у самой оконечности мыса, в полусотне ярдов от берега. Тихий райончик, зеленые газоны, виллы… Прелесть!
— А от Бродвея далеко? — спросил Пашка.
— Прилично, — сказал Рейнгольд. — Несколько длинных мостов нужно проехать…
— А машина есть у тебя? — поинтересовался Пашка.
— Три.
— Ого!
Вмешался Шпагин:
— Аркаш, давай я сразу твой адрес запишу…
Рейнгольд взял клочок бумаги и ручку, и сам написал по-английски.
— Телефон на конверте писать не надо! — с улыбкой сказал он.
— Этот телефон через Лондон.
— Понятно, — сказал Шпагин, глядя на адрес. — А что такое «88»?
— Улица, — сказал Рейнгольд.
— Ну что? по домам? — спросил Шпагин.
— Это к лучшему! — воскликнул Пашка. — Баба орать не будет. Вы идите, а я тут еще приберусь.
— Так как же насчет картин? — спросил Рейнгольд.
Пашка, как бы не слыша вопроса, вытащил из шкафа свою хозяйственную сумку и стал укладывать в нее «Сони», джинсы и прочее. Затем неопределенно сказал:
— Созвонимся утром. Созвонимся… Да. Утро вечера мудренее!