— 18 августа 1889 года, — сказала Инна. — С тех пор пейзаж бульваров изменился.
— Я согласен, — сказал Алик.
— Ты бы ноги помыл, — сказал Парийский, обращаясь к Полякову.
Поляков потрогал челку своих светлых волос, ответил:
— Импортное мыло пахнет не по-нашему.
Клоун продолжал хромать, ходя теперь уже вокруг лежащей лестницы по эллипсу.
— Твое хождение действует на нервы, — заметила Инна.
Клоун скорчил плачущую физиономию, обхватил руками то место, где у человека, согласно Дарвину, был хвост, и сказал:
— У меня гриппозное состояние! А хромание благотворно действует на мою психику.
Парийский осторожно подошел к Инне сзади, взял ее за талию и передвинул, как глиняную статуэтку, в сторону из луча прожектора. Сам встал в этот луч, линзы очков блеснули. Парийский энергично выбросил руку вверх и с пафосом воскликнул:
— Немыслимо примириться с мыслью, что смерть есть уход в Ничто!
Судя по взволнованному лицу Инны, можно было предположить, что она догадывалась, что это не Парийский говорит, а она сама, но догадка была слабой, едва мерцавшей на горизонте сознания и не привносившая в реальность происходящего ровно никакого изменения.
Волович перехватил ее взгляд, сказал:
— Переживай до полного воплощения, перевоплощения в человека конца века, все видеть его глазами… А то у нас так познают тех людей, что получается, что все они до 17-го года были плохие! Какая-то сверхзадача — огадить прежних людей.
— Взаимодействие сна и яви, — тихо сказал Клоун и перестал хромать. — Пошли покурим, — сказал он Полякову.
— Пойдем, — сказал Поляков и волоком потащил лестницу за кулисы.
Алик встал с телевизора и нерешительно подошел к Парий-скому, который продолжал стоять в луче прожектора с вскинутой рукой. Синхронно повернули головы, и на белом заднике сцены отпечатались черные профили.
Из кулисы строевым шагом вышел Поляков в армейских кирзовых сапогах. Здоровый деревенский парень с бычьей шеей, широкоскулым лицом, с небольшим вздернутым носом, светлые, почти что белые волосы и брови, и ресницы, на щеках легкий румянец. Поляков шел, сильно стуча каблуками и высоко выбрасывая ноги, как караульный солдат, но руки при этом были прижаты к бедрам, и казалось, что он сейчас упадет.
Но вместо падения Поляков сильно ударил плечом Алика и заорал голосом старшины:
— Ты, солобон, че стал в дверях, не стеклянный!
— Я с вами коров не пас, — полушутливо бросил Алик и, пройдя к телевизору, опять сел на него.
— Ща-ас как дам! — Поляков грубо замахнулся, поднося кулак к очкам Парийского. Поляков видел, что Парийский пугливо зажмурился и отступил на шаг из луча. В луче остался лишь кулак. Поляков крикнул: — Че менжуешься?!
Волович оживленно потер руки, сказал:
— Точно так шутит Поляков. Это что-то страшное, скотоподобное, держащее в своих руках всех и каждого, это — рота охраны Инны, а не муж. Вот вам и дети природы! Особенно невероятно звучит: «философ Поляков».
— Да ему хоть книжку в руки надо дать, — сказал Парийский.
— Да нет, — возразил Поляков, — зачем мне книжка? Я так буду философствовать. Ну, например: это все от ученья! — Поляков заговорил не своим голосом. — Раньше книжек не читали, вот и порядок был…
— Стоп! Плохо! — крикнул Волович, и его лицо, узкое, с длинным носом, помрачнело. — Снимай сапоги! Эта версия не пойдет. Зачем множить ублюдков…
Поляков развел руки в стороны и, пожимая плечами, ушел в правую кулису. А Волович вслед сказал:
— Даже подлецу дай глоток клубничного сиропа или проще — осветли его. Это придаст жизненность.
Клоун, с папироской в зубах, выглянул из-за кулисы и голосом человека, которого обокрали, заорал:
— Смотришь на людей и видишь, что никто из них не думает ни о смысле жизни, ни о Боге и не работает над собой!
— Цыц! — выдохнул Волович и улыбнулся.
— На взлет! — крикнул Алик, нагнулся и включил звук телевизора под собой.
Перекрывая звучание телевизора, Инна воскликнула:
— Хорошо жить на свете и заниматься любимым делом. Для меня это дело — сцена!
Парийский подошел к койке, лег поверх одеяла, подбил подушку под головой.
Медленно опустился черный задник с окном, забранным решеткой.
Луч прожектора погас. Стало совсем темно: и в комнате, и за окном. Через некоторое время раздался голос Парийского:
— Алик, включи свет.
— А его нет, — отозвалась Инна, и комната осветилась трехрожковой люстрой.