Проговорив столь длинную речь, Клоун взволнованно встал и заходил из угла в угол. Алик сочувственно смотрел на него, затем вытащил из-под стола початую бутылку, налил Клоуну и себе и сказал:
— Не бунтуй, привыкай, привы-ыкнешь!
— Ну, вот, право…
Выпили без закуски. Клоун поморщился, сказал:
— Алик, сходил бы зажевать чего взял. А то я так намерзся, в Перово-то таскаться. Трамвай двадцать минут ждал.
— Я пустой, — сказал Алик.
Клоун покопался в карманах, сунул Алику трояк, затем, подумав, добавил еще пару рублей.
— Возьми еще красенького, что ли, полакироваться, чтоб уж не бегать больше!
Алик оживленно сунул деньги в брюки и, накинув в прихожей, темной и тесной, свой полушубок, помчался в магазин.
В дверях показался Парийский. Он был бледен.
— Никак кровотечение остановить не могу, — сказал он растерянно и развел руками: — Пойдем, поможешь…
Клоун неопределенно пожал плечами и нехотя пошел с Парийским в «операционную».
На квадратном столе, покрытом выцветшей клетчатой клеенкой, возле бутылки водки появился черный жирный таракан, пошевелил усами, словно принюхиваясь, затем быстро отбежал к краю стола, у окна, круто развернулся, словно призывая кого-то, и посеменил к хлебным крошкам, оставшимся со вчерашнего дня. Следом на столе появились сотоварищи прусака, штук пять упитанных тараканов, гуськом направились к крошкам.
В это время из норы под раковиной выскочила остроносая мышь, принюхалась, ловко взобралась на плиту, а там в незакрытую сковороду, где стыли остатки вчерашней жареной картошки, и принялась быстро и жадно есть.
Когда послышался голос Парийского: «…транквилизаторов наглотаешься, потом на водку хорошо ложится…» — кухня мигом опустела: тараканы — в щели в полу, мышь — в норку под раковиной.
— Ну, хорошо, остановили, — сказал Парийский, принимаясь мыть руки под краном. — Я даже испугался.
Клоун смущенно посмотрел в окно.
— Противно, — сказал он. — Копаться в этом… А она красивая… И фигура…
— Полновата… Такие бедра! — сказал с улыбкой Парийский.
— Я люблю такие бедра, — кашлянув и покраснев, сознался Клоун. — Ты меня поражаешь спокойствием, Юраша! А я стоял в каком-то любовном экстазе!
Парийский вытер руки о полу халата, снял очки, протер их другой полой халата, надел на нос и, пристально вглядевшись в лицо Клоуна, сказал:
— Так, влюбился? Вижу — влюбился!
— Ты обедал в клинике? — поспешно сменил тему Клоун.
— Нет, не обедал.
— Так вот кстати и пообедаем. Я Алика послал за закусоном.
— Вообще, надо сказать, я горячего дней десять не ел, — сказал Парийский обиженным тоном. — Да и аппетиту как-то нет.
Внезапно на кухне погас свет. Хотя на улице был день, зимний день, день солнечный, в зарешеченное окно слабо лился серенький свет.
— Всю жизнь со светом живу! — возмутился Парийский. — И какой дурак насажал под окнами деревьев!
— Вырубим! — воскликнул Клоун. — Вон Алик придет, и вырубим с ним!
— У меня топора нет, — сказал Парийский. — Да и соседи со второго этажа завопят. Им что, к ним солнце попадает!
— Пила есть?
— Пила должна быть, в сортире посмотри.
Клоун сходил в уборную и через некоторое время вернулся в кухню с большой двуручной пилой, тупой и ржавой.
— Напильничек бы. Поточить, — сказал он, трогая пальцем крупные зубья пилы.
— Посмотри в нижнем ящике письменного стола, — сказал Парийский, снимая халат.
Когда вернулся Алик, Клоун сидел на телевизоре с зажатой между коленями пилой и водил по зубьям трехгранным личным напильником: взжих-взжих-взжих. Пила гудела.
Алик удовлетворенно потер свой крючковатый красный нос, крякнул от удовольствия и выставил на стол две большие бутылки вермута.
Клоун перестал водить напильником по пиле, удивленно уставился на Алика, спросил с досадой: