— А закусон где?
Алик выдержал паузу с улыбкой на покрасневшем от мороза лице, затем извлек из кармана, сырок, плавленный, в серебристой обертке, за 15 копеек, и торжественно произнес:
— Вот он, закусон!
Парийский рассмеялся, Клоун огорченно вздохнул и продолжил точку пилы: взжих-взжих-взжих.
— Грей картошку! — наконец сказал он.
Алик чиркнул спичкой, включил газ под сковородой с холодной картошкой. Из дальней комнаты послышался женский голос:
— Юрий Владимирович, мне можно уже уходить?
Парийский спросил:
— Который час?
Алик принес громко стучащий будильник из комнаты. Поставил на стол, циферблатом к Парийскому.
— Семь минут четвертого, — проговорил Парийский и, подумав, встал из-за стола и пошел к пациентке.
Клоун поспешно отложил пилу и пошел следом. Алик шевелил алюминиевой ложкой шипящую на сковороде картошку, затем, вглядевшись в угол возле ванны, обнаружил там луковицу, поднял ее, почистил и порезал к картошке. Запахло жареным луком.
Вернулся Парийский с деньгами в руках. Он шелестел, пересчитывая, разноцветными бумажками.
— Пятьдесят? — спросил Алик.
— Семьдесят, — ответил сосредоточенный Парийский. — За сложность. Я ее предупреждал. Как видишь, согласилась.
— Жить всем надо! — усмехнулся Алик, продолжая шевелить картошку.
В кухню влетел Клоун, налил полстакана водки, махом выпил, выхватил у Алика ложку, подцепил жареной картошки и, обжигая рот, закусил.
— Вкусно, — сказал он. — Я провожу Ларису!
Парийский, усмехаясь, засунул деньги в бумажник и сел к столу.
— Надо б лампочку ввернуть, — сказал он, щурясь в полумраке кухни.
— Я быстро, провожу и назад! — вскричал Клоун и исчез.
Алик бросил деревянный кружок на стол и поставил на него горячую сковороду.
В прихожей зазвонил телефон. Парийский лениво поднялся, пошел к трубке. Послышалось его односложное:
— Дуй!
— Кто там? — спросил Алик, наливая себе и Парийскому.
— Поляков.
Выпив, друзья навалились на картошку и быстро съели ее. Без хлеба.
— Эх, придется заначку доставать, — сказал Парийский и пошел в прихожую. Вернулся он с банкой баклажанной икры. — Открывай, Алик! Аппетит пошел.
За окнами совсем стемнело, когда пришел Поляков. Свет в кухню падал из комнаты, от трехрожковой люстры. Желтая трапеция этого света лежала на столе. Парийский сидел спиной к двери из комнаты, поэтому его лицо было в тени, а лицо Алика с крючковатым носом было освещено этим желтым светом и казалось восковым, с лиловыми кругами под глазами.
Поляков тут же выкрутил лампочку из настольной лампы и, встав на стул, ввинтил вверх. Кухня осветилась и сразу же уменьшилась в размерах.
— Свет крадет пространство! — тут же заметил Алик.
— И не говори, — сказал Поляков, присаживаясь к столу.
Алик убрал пустую бутылку под стол, открыл вилкой другую, налил Полякову. Выпили. Поляков осторожно развернул сырок и отщипнул пальцами уголок белой массы.
— Как мне все надоело! — вдруг воскликнул Поляков, и на его широком рыхловатом лице выразилась досада. — Юраш, ну ты бы смог жить с недоделанной, а? Ведь договорился, что повезу ее сегодня к тебе, а она вздумала за хлебом пойти. Ну, пошла, курва, и пять часов ходила! Я отпросился с работы, сидел как дурак, ждал ее, а она! Сам знаешь, как она ходит! — Поляков вскочил из-за стола, скорчился, перекособочился, высунул язык, скосил глаза и сделал два спотыкающихся шага, таких, которые характерны для больных полиомиелитом. — Упала где-то, поскользнулась, не могла подняться, никто не поднимал… В общем, черт ее поймет! Пришла окоченевшая, синяя. Мать в слезы. Я психанул, шапку в руки. Как так жить дальше! Все в одной комнате. Она же больная, а на очередь с трудом поставили, говорят, года через три дадут квартиру. Денег не хватает: мать шестьдесят рублей получает, и я семьдесят!
Парийский вздохнул, сказал:
— Знакомо. Социальный портрет выходцев из деревни.
— А мне хочется сказать вам что-нибудь приятное, веселое!
Поляков достал расческу и принялся причесывать свои белые мягкие волосы. Дунув на расческу и убирая ее в карман, подмигнул Алику и сказал:
— Скинемся?
— Чего скидываться. Полбутылки водки еще осталось да пара бутылок вермута…
— Не, я вермут не буду! — сказал Поляков и выложил на стол мятый рубль.
Парийский посопел носом, подумал, затем накрыл этот рубль червонцем и сказал:
— Тебе и бежать… Да-с…