Краснолицый Клоун показался с пилой, поддержал с порога:
Алик вошел следом, от него вкусно пахло морозом. Улыбаясь, Алик присоединил свой голос к хоровому пению:
Клоун, подбоченясь, голосом Букреева перекрыл:
Волович обхватил рукой подбородок, задумался, затем воскликнул:
— С этого же начинать нужно было… Затем в луче прожектора быстро появляется Парийский… Юраша, появляйся!
Парийский нехотя поднялся со стула, подошел к Воловичу.
— И читаешь что-нибудь… Страстно читаешь, — говорил Волович. — Что бы читать тебе? Надо что-нибудь о гражданской войне… У меня идея композиции созрела…
— Композиции?! — удивился Парийский. — А пьеса набело?
— Набело само собой, — быстро заговорил Волович, — но понимаешь, в доме художественной самодеятельности Аза требует в прокат спектакль… Я не могу отказать. Слепим? И компромиссом небольшим отделаемся. Подумаешь, споем этих «Кубанских казаков», затем спляшем что-нибудь в ритмах Суворовой Маргариты, затем из Евтушенко что-нибудь, из Окуджавы, из Аксенова, а?
Парийский молча сходил к книжному стеллажу, вернулся с Багрицким, полистал, нашел что-то, подумал и вдруг резко сделал шаг вперед, вскинул руку, голову приподнял, лицо сделал романтически напряженным и, не щадя голосовых связок, чеканно проскандировал:
— О! То, что надо! — вскричал возбужденный Волович и, ухватив Инну за локоть, подтолкнул к Парийскому и сказал: — Пой, Инна, пой про девушек, а ты, Юраша, бери ее за руку, ноги вперед и — скульптура Мухиной «Рабочий и колхозница».
Инна и Парийский четко исполнили пожелание Воловича: один к одному, как говорится, получилась скульптура Мухиной.
Инна запела:
Клоун выскочил вперед, замахал рукой и, подвывая, как Евтушенко, запричитал:
Алик сидел у телевизора, подливал спиртного, выпивал и похохатывал над балаганчиком. Потом бельевой веревкой обмотал телевизор, поднял его и потащил к выходу.
— Поеду отвезу, — сказал он Парийскому, который возбужденно выкраивал композиционную халтуру для проталкивания на конкурсе художественной самодеятельности с тем, чтобы студия могла жить в клубе на Раушской набережной.
— Куда ты на ночь-то глядя? — крикнул Клоун.
— Обещал, не могу подвести.
— Ну, давай, — сказал Парийский.
Алик оделся и, сгибаясь от тяжелой ноши, ушел.
— В пятницу — прогон! — сказал Волович. — Значит, так, весь монтаж — в одно действие — сорок пять минут, как футбольный тайм. Я подберу музыку. Инна — девушек, два стихотворения Берггольц о блокаде. Клоун — Евтушенко, Парийский — Багрицкий, Поляков — под гитару «казаков» и еще что-нибудь советское, я — какую-нибудь прозу…
— «В круге первом», — достаточно мрачновато сказал Парийский, вздыхая протяжно.
— Погляди, Юраша, — прогнусавил Волович, — серьезно надо.
Парийский сходил к стеллажу, принес Катаева, проходного и ловкого советского графомана, как тут же аттестовал его Волович, и сунул книжку в карман. В книжке было «Время, вперед!».
— С отношеньицем все это сыграем! — воскликнул Волович и подмигнул Парийскому.
— Понятно, — проговорил тот.
Когда Волович и Инна ушли, Поляков тоже заторопился, напоследок выпил полстакана водки и, закусывая сырком, сказал:
— К бабе опаздываю…
— К даме, — поправил Парийский.
— К даме, то есть к абрикосам с пушком, — усмехнулся Поляков и расшифровал свою мысль: — Дороги, автомобили, мосты — ждут меня!
Был первый час ночи. Легли спать.
Свет был погашен. Клоун спросил:
— Понравилась тебе идея Воловича?
Парийский шевельнулся на кровати, чиркнул спичкой. Лицо осветилось кумачово-голубоватым светом. Закурил. Красный огонек маячил в темноте. Приятно запахло сигаретным дымком.