Волович побледнел и застыл в луче прожектора. Парийский копался в портфеле, где под белым халатом лежали бутылки. Когда он извлек первую бутылку, то вместе с ней показалась из портфеля змейка стетоскопа, блеснув никелированными деталями.
— Это ты им сказала, что мне предлагают ставить профессиональный спектакль! — закричал Волович на Инну.
— Зачем мне говорить? — тихо проговорила Инна.
Парийский достал стакан, налил. Поляков буквально выхватил у него стакан и со злобой сказал:
— Больше моей ноги здесь не будет!
Выпив, он схватил гитару и спрыгнул со сцены в зал, но Клоун окликнул его:
— Погоди, пойдем вместе!
Парийский налил ему, Клоун взял, пригубил, а уж затем сказал:
— Пусть земля будет Алику пухом.
Клоун взглянул на Инну. Она, невысокая, красивая, стройная, показалась теперь ему очень далекой, и он понял, что, как следует не влюбившись в нее, разлюбил.
— Зря вы это, обижаться, — сказал Парийский, выпив. — На самих себя следует обижаться. Осуждать просто. А вы сами зачем здесь? Из одной любви к искусству, что ли? Это только я из любви… А вы? Ладно, Волович на нас практикуется. А что тут плохого? Ведь вы тоже практикуетесь, не так ли? Поляков, ты же на режиссерский летом будешь поступать. Чего тебе-то выступать! Сам натаскиваешься на этюдах будь здоров! Импровизируешь прекрасно. А пришел каким, вспомни? Угловатый, стеснительный, зажатый. Каждую фразу говорил с напряжением. Сам себя на сцене пугался, боялся в зрительный зал заглянуть. А теперь? Ты же овладел органикой. Живешь на сцене запросто, без напряжения, раскрепостился. А Клоун? Только благодаря нашей методике натаскался.
Я уже сейчас вижу, что любая студия тебя возьмет. И ГИТИС, и Щукинское, и Щепкинское… Ты свободен в своем «я»… А откуда это? Только от пьесы, которую мы играем набело, экспромтом. Импровизация — это ключ к актерству. А Инна? Вы взгляните на эту красавицу. Это же в скором времени звезда телеэкрана!
Поляков сел в партере на первом ряду, перебирал струны гитары.
— Кто спорит, — сказал он. — Но…
— Боже мой, отчего мне так тяжело! — вздохнула Инна и заплакала.
— Прощайте! — прошептал Клоун и осторожно, точно боясь нарушить возникшую на сцене тишину, сошел в зал.
Поляков поднялся и пошел за ним в фойе. Там Клоун сказал:
— Пойдем быстрее. Не люблю я этих растянутых прощаний. Все равно сюда возврата нет.
Они быстро сбежали по широкой мраморной лестнице к нижнему фойе, оделись и вышли на улицу. Шел снег, и все вокруг было тихо и чисто.
— Здесь всех нас ждала судьба Алика, — продолжил Клоун. — Обреченность во всем какая-то.
— Это есть, — согласился после паузы Поляков, поднимая воротник пальто.
— Не есть, а прекрасная нам школа. Да я бросил пить лишь из-за Парийского. Он для меня наглядный пример. И вообще — точка. Я зацепился за другую жизнь. Я сам почувствовал пьесу. И могу плыть без них! — Клоун кивнул назад. — Ты знаешь, мне было некуда деться. Вот я и лип к Парийскому. У него приют нашел.
Поляков закурил, держа гитару под мышкой. Затем сказал:
— Разве я не понимаю? Мне теперь нужно зацепиться. Клоун нагнулся, скатал снежок и бросил его через дорогу в замерзшую, желтоватую от фонарей Москву-реку.
— Я не в том смысле. Я женщину себе нашел, — и добавил после паузы, — с ребенком и с квартирой. Это то, что нужно. Иначе у меня безвыходное положение. Теперь вот с понедельника иду на работу…
— Что подыскал? — спросил Поляков, выпуская клуб дыма.
— Что я мог подыскать? Как мышонок… Смотрел все справки под стеклом на улицах. А там одно и то же: токари, слесари, грузчики… Она, женщина моя, нашла. Приезжал в гости при мне бородатый друг ее… Ну, короче, берет к себе в НИИ, он там зав. сектором. Графики буду ему чертить до лета, а там в ГИТИС…
— На актерский?
— Ну его к черту! На режиссерский. Вот с тобой хотел поговорить. Ты уже разработку делаешь?