— Везувий Иваныч, полезай-ка к папке! — весело сказала тетя Поля, разрезая длинным столовым ножом огромный пирог.
Везувий привычно нырнул под стол и оказался на диване, покрытом колючим старым ковром, который, говорили, дядя Володя из Германии привез.
Отец обнял сына.
— Пап, видал, кошка прыгала как за соской! — воскликнул Везувий, наверняка зная, что папа запомнил умницу кошку и оценил ее способности.
Но Иван Степанович, шевельнув мохнатыми черными бровями, недоуменно взглянул на сына.
— Какую кошку? — робко и дружелюбно вывел Иван Степанович.
— Ну, вчера, в кухне она соску носила, — нетерпеливо стал пояснять Везувий и добавил: — Ты же сам видел!
— Не помню, — смущенно сказал Иван Степанович и потупил взор, как бы признавая этим свою виноватость перед сыном за то, что напился пьяным.
— А чего ты… — начал Везувий, собираясь спросить отца о вчерашних его рыданиях, но осекся. Не оттого осекся, что понял, что неприлично об этом спрашивать, а потому, что голос какой-то сказал ему тут же, что можно вслух спросить и о том, почему простыня под Везувием была мокрая. Поэтому Везувий после короткой паузы выкрутился: — А чего ты лимоны ешь, они же кислые?
Везувий заметил между колоннами сидящего на выступе мальчика в мохнатой шапке и в очках. Мальчик как-то уныло, надув щеки, смотрел в одну точку.
Везувий вскинул голову и увидел над высокой громадой серого дома солнце. На мгновение в глазах стало темно, а потом в них возникла черная дыра, быстро сузившаяся до точки.
В этот момент мальчик в очках успел окинуть Везувия одним быстрым и проницательным взглядом. Ощутив на себе этот взгляд Везувий смутился, потому что понял, что мальчик старше него. А сначала Везувию показалось, что тот ровесник.
Мальчик спрыгнул с уступа и сказал высоким тенорком:
— Снег — это с… — он сделал значительную паузу после «с», — … нег.
Недоуменно поджавшись, Везувий спросил:
— Ну и что?
— Да нет! — взмахнул рукой мальчик. — Вы меня не поняли!
Это «вы» не на шутку насторожило и встревожило Везувия, потому что т а к к нему обратились впервые. Было от чего насторожиться.
Какой-то мальчик, пусть и повзрослее, обращается на «вы».
Везувий сразу же почувствовал, что этот мальчик одинок и играть ему не с кем.
Для полной последовательности своих догадок о нежелании мальчика ни с кем играть Везувий пристальнее вгляделся в его лицо, но ничего такого не заметил, кроме разве все той же бледности, которую прежде отметил.
Вообще он был — этот мальчик — какой-то сонный.
— Не просто снег, — продолжил тот довольно невозмутимо, — а упавший с нег! — И спросил: — Знаете, что такое нега?
— Нет! — бодро признался Везувий.
— Да это очень просто: нега — это нежный. А к нежному прилепляем «с» и получаем — снежный!
Везувий сразу же впал в какое-то странное состояние умилительного слабоумия.
Раньше ему казалось, что он неплохо во всем разбирается, даже кошку выдрессировал. Вспомнив о кошке и о соске, Везувий выпалил:
— Нагинаюсь к ящику, хватаю соску и…
— Нагибаюсь, — бесцеремонно поправил мальчик.
Везувий не совсем понял эту поправку и увлечению повторил:
— Нагинаюсь за соской… Не веришь… Хочете докажу!
Мальчик снял кожаную перчатку, подростковую, точно по его маленькой, бледной, прямо-таки голубоватой руке, нежным указательным пальцем придавил мостик оправы очков и сказал:
— Вы говорите неправильно. Нужно говорить: наги-ба-юсь… от «сгибать»… И не «хочете», а «хотите»… В вашем возрасте это пора уже знать!
Легкая краска стыда выступила на лице Везувия, но мальчик в очках успокоил его замечанием:
— Труднее русского языка нет. Я люблю расщеплять его. Произнесу какое-нибудь слово и сижу-сижу, думаю над ним. Вы не пробовали?
— Нет, — успокаиваясь, сказал Везувий.
— Вот слово «дом». Что это за слово? Откуда оно, почему «дом», а не «мод», или «дон», или еще что-нибудь? Армагедон!
— Чего?
— Не «чего», а что, — спокойно сказал мальчик и заложил руки за спину.
Лицо его при этом стало чрезвычайно серьезно. — Дом. Мы говорим слово «дом» и видим вот эту серую каменную глыбу, или этот желтенький домик, или другой какой. А почему? — задал вопрос мальчик и, не мигая, уставился на совсем ошалевшего от напора Везувия.
— Не знаю, — с протяжным вздохом отозвался Везувий.
Он почувствовал, что в этой встрече есть что-то нехорошее для него, что-то постыдное, что поэтому, из соображений самосохранения, нужно бежать скорее отсюда, к с в о и м, с горки кататься, но какая-то властная сила, незримая и необъяснимая, держала его перед этим мальчиком.