— Хорошо, господин адмирал, — кивнул следователь. — Мне нравится ваша откровенность. Нам придется о многом говорить. Разговор о структуре Абвера лишь начало. Дальше речь пойдет о методах вербовки, финансировании агентурной сети, о связях Абвера с другими разведками, как в самом Рейхе, так и за его пределами.
— Поделюсь охотно, — откликнулся адмирал, — но я хотел бы знать, что получу взамен.
— Кроме того, что получаете сейчас, возможно мы сможем дать знать вашей семье, что вы живы и вам ничего не угрожает.
— Этого вполне достаточно.
— Тогда начнем.
Допрос длился еще три часа. Канарис говорил спокойно, обстоятельно, иногда возвращаясь к уже сказанному, чтобы уточнить детали. Он не запирался, не юлил, не пытался выгородить себя. Он понимал, что правда — его единственный шанс.
В полдень следователь объявил перерыв.
— Вы заслужили хороший обед, господин адмирал. Отдыхайте. Завтра в это же время продолжим.
— Благодарю, — сказал тот и добавил: — Я вижу, у вас есть книги на немецком. Мне бы что-нибудь почитать на ночь.
— Гёте, Шиллер, Гейне? — принялся перечислять следователь. — Или, может быть, Новалис?
— Я бы предпочел Гофмана или Шамиссо.
— Вам принесут, — пообещал комиссар государственной безопасности 3-го ранга.
Семипалатинский полигон, командный бункер. 24 октября 1941 года.
Я смотрел на башню, с брезентовым укрытием, которое сейчас должно было испариться. Если изделие сработает, то моя страна на восемь лет раньше прежней версии истории, обретет сверхоружие. И не просто обретет, а на какое-то время будет единственной, кто им обладает.
— Пять, четыре, три…
Я не видел лиц присутствующих, но понимал, что они затаили дыхание. Хотя вряд ли представляли всю мощь РДС-1 так как представлял ее я. Хорошо хоть на окуляры перископа сейчас были надеты черные стекла.
— Два, один… — продолжал голос молодого физика — Подрыв!
И ровно в семь утра вся степь за окнами бункера озарилась ослепительной вспышкой. Даже сквозь черные стекла, в которые я смотрел через окуляры перископа, свет резанул глаза так, будто кто-то зажег солнце в двух шагах от моего лица. Я поневоле отпрянул.
— Есть! — крикнул кто-то позади, кажется это был Ванников. — Есть, черт возьми!
Проморгавшись, я осмотрелся вокруг. Курчатов, стоявший у другого перископа, так и не отрывался от окуляров. Пальцы его, лежавшие на рукоятях, побелели на костяшках. Он смотрел туда, где из огненного шара, клубясь и переливаясь, поднимался гриб.
Я снова вернулся к перископу. Гриб рос. Медленно, величественно, словно нехотя отрываясь от земли, которую только что испепелил. Сначала это был огненный шар, потом у него образовалась ножка, после он обратился в шляпку, расползающуюся в стратосфере.
И все это происходило в полной тишине. Со стороны подрыва не раздалось ни звука. Это беззвучие давило на уши. А свет, который даже сквозь фильтры казался нестерпимым, ощущался как плотное физическое тело.
— Внимание! — услышал я голос Курчатова. — Ударная волна.
Он не ошибся. Через несколько мгновений бетонные стены бункера вздрогнули, загудели, как колокола. Пыль посыпалась с потолка. Кто-то из молодых физиков присел, закрывая голову руками. Я устоял, только крепче вцепился в рукояти перископа.
— Есть подрыв, — сказал глава проекта. — Поздравляю, товарищи!
И тогда оба этажа бункера наполнился криками. Судя по звукам, все кинулись обнимать друг друга, не обращая внимания на субординацию. Правда, это были участники испытания пониже рангом тех, кто находился на бериевском НП. Здесь эмоции были не столь яркими.
— Ну что, товарищ маршал, — проговорил народный комиссар государственной безопасности. — Вы видели, как шарахнуло?.. Будто небо рухнуло на землю…
Я оторвался, наконец, от перископа, выпрямился. В бункере пахло озоном и горелой изоляцией. Кто-то из ученых плакал, не скрывая слез. Ванников, нарком боеприпасов, молча хлопал Курчатова по плечу.
— Видел, Лаврентий Павлович, — ответил я. — Теперь перед нами никакой Берлин не устоит…
— Берлин — это понятно, — отмахнулся Берия. — А Лондон? А Вашингтон?
Я промолчал. Не время и не место для таких разговоров. Моя задача разгромить врага в его логове, а дальнейшие цели пусть определяет политическое руководство. Оно и решит, сбрасывать ли атомные бомбы на Лондон и Вашингтон.
— Товарищ Курчатов, можно нам выйти на поверхность? — спросил я.
— Пока рано, — ответил тот. — Нужно подождать.
— Пока осядет радиоактивная пыль? — проявил я осведомленность.