— А потом?
— Потом адмирал сам предложит нам свою помощь, если он действительно умный. Поймет, что это его шанс. А мы сделаем вид, что соглашаемся. И тогда Канарис напишет письмо своему старому знакомцу Гизевиусу. Все сведения о нем будет в деле, которое я тебе передам. Гизевиус получит письмо и передаст сведения британцам, а те — американцам. Информация пойдет по цепочке, но исток ее должен выглядеть естественным, беглый советский физик, отчаявшийся немецкий адмирал. И никакого НКГБ. Твоя задача, майор, обеспечить именно эту естественность. Есть идеи, как этого добиться?
— Есть, Лаврентий Павлович.
Глава 5
Кривцов еще немного помолчал, взвешивая слова. Наконец, заговорил:
— Естественность можно обеспечить, если создать ситуацию, в которой ни у одного из участников не возникнет сомнений в случайности происходящего.
— А конкретнее? — спросил Берия, откидываясь на спинку стула.
— Во-первых, Реутов не должен знать, с кем разговаривает. Ему сообщат лишь то, что он обязан отвечать на любые вопросы любого человека, который с ним заговорит, потому что «это может помочь облегчить его участь». Мы не должны называть ему фамилию Канариса и описывать его внешность. Реутов не будет знать, кто перед ним, такой же заключенный, как он, или подсадной из НКВД, но он обязан говорить о том, что на самом деле думает.
— А если он не захочет говорить о том, что нам интересно?
— Здесь я попрошу вашей поддержки, Лаврентий Павлович. Реутова нужно заинтересовать, превратив его в сознательного участника, например, этапировать его на объект, где он будет не лес валить, а выполнять работу по своей научной специальности.
— Хорошо, мы подумаем над этим. Во всяком случае, можешь ему обещать это.
— Благодарю, Лаврентий Павлович.
— Не за что… Как думаешь организовать встречу наших подопечных?
— Реутову перед отправкой по этапу скажут, что он будет отправлен на медицинский осмотр, а Канариса вызовут на тот же час, якобы для плановой проверки здоровья. В коридоре приемного покоя мы поставим скамейку для ожидающих. Обычно заключенные ожидают своей очереди по два— три человека, в зависимости от потока. Реутова приведут первым. Канариса подведут через несколько минут и посадят рядом. Конвоиры получат команду отойти к двери и поболтать, не обращая на заключенных внимания. У подопечных будет минута— две. Вот только, что делать, Лаврентий Павлович, если Канарис не заговорит с Реутовым?
— Заговорит, — отмахнулся Берия. — Знаю я таких людей. Одиночество для них страшнее пыток.
— Тогда нужно, чтобы Реутов выглядел… не опасным. Интеллигентным, затравленным, не похожим на провокатора. Очки, сутулость, дрожащие руки. У него это есть от природы, ведь он ученый, а не боец.
— А если Канарис спросит, за что этот физик-шизик сидит? — в свою очередь спросил нарком госбезопасности.
— Реутов скажет правду, что пытался перейти линию фронта, чтобы предупредить европейских ученых о советском атомном проекте. Это ведь так и было. Правда, лучше любой легенды. Канарис сразу поймет, что перед ним не обычный заключенный. И оценит искренность собеседника.
— Хорошо, — Берия взял карандаш, начертил на листе несколько линий. — Что дальше?
— После осмотра обоих разведут. Реутова отправят этапом туда, куда вы его определите. Канарис вернется в свои апартаменты. Думаю, в течение суток он сам попросит свидания со следователем, чтобы доложить о том, что Реутов ему рассказал.
— Ты уверен, что адмирал не догадается, что Реутова ему подсадили?
— Если мы все сделаем чисто, то нет. Он сидит в камере, у него нет информации о внешнем мире. Получив столь важные сведения, адмирал, чтобы подчеркнуть свою лояльность, доложит о разговоре с беглым физиком следователю, а тот вызовет меня. А я уже официально предложу Канарису нам помочь.
— Хорошо, действуй. Завтра к девяти утра операция «Медосмотр» должна начаться.
— Есть, товарищ народный комиссар государственной безопасности.
Кривцов поднялся, взял портфель.
— И запомни, — остановил его Берия. — Если Канарис заподозрит, что мы его используем, операцию придется прекратить.
— Вас понял, товарищ народный комиссар государственной безопасности.
— Ступай.
КП у северо-восточных окраин Познани. 29 октября 1941 года.