Когда бывшего шефа Гестапо увезли, к группе сотрудников госбезопасности, окружавших адмирала Канариса, неторопливо приблизился еще один. Этот был в звании старшего майора государственной безопасности.
— Товарищ старший майор государственной безопасности, приказ товарища Берии выполнен. Пленные доставлены, — доложил негромко Кривцов, взяв под козырек:
— Вижу, Кривцов, — откликнулся полковник и, кивнув в сторону поляка, спросил: — А это кто с тобой?
— Это польский коммунист, по фамилии Заборовски, товарищ старший майор государственной безопасности. — ответил тот. — Участвовал в захвате наших подопечных. Сопровождал их в качестве переводчика с немецкого.
— Ясно. Пусть тогда переведет немцу, что тот будет доставлен куда следует, для проведения первичного допроса.
— Этот немец понимает по-русски, товарищ старший майор государственной безопасности.
— Тем лучше, — откликнулся старший майор госбезопасности. — Давай, Кривцов, вези своего подопечного на Лубянку.
— Есть, товарищ старший майор государственной безопасности, — отчеканил тот и добавил: — Разрешите вопрос.
— Спрашивай.
— Поляка мне куда девать?
— Он под твоей ответственностью, вот и решай, майор.
Кривцов подозвал поляка. Заборовски, который поглядывал на большого начальника с возрастающей тревогой, нехотя подошел. Он давно мечтал увидеть столицу СССР, но неуютно чувствовал себя в окружении чекистов.
— Пока остаешься при мне, — сказал ему майор госбезопасности. — Выправим тебе документы и подумаем, куда пристроить.
— Я хотел бы освобождать Польшу, — сказал переводчик.
— Я же сказал, подумаем, а пока ступай за мною.
— Гражданин Канарис, — обратился Кривцов к адмиралу, решив, что теперь можно обращаться к пленному официально. — Сейчас мы вас доставим в Главное управление наркомата государственной безопасности для снятия первичных показаний.
— Меня отправят в тюрьму? — попытался уточнить тот.
— Это решать не мне, я лишь выполняю приказ.
Ночь. Болото в районе северного форта Познани. 20 октября 1941 года.
Лейтенант Малышев, командир 3-го саперного взвода 47-й армии, шел первым. За ним шагали двадцать человек, растянувшиеся в цепочку. Они несли с собой заранее сколоченные настилы из толстых, не ошкуренных досок.
Сырость поднималась от воды, затягивала поверхность болота туманом. Ноги вязли в жиже, высокие болотные сапоги чавкали, но саперы вытягивали ноги и шли дальше. Не издавая ни одного лишнего звука. Даже команды передавались жестами.
Малышев знал это место. Еще днем он прополз здесь по-пластунски, изучив едва ли не каждую кочку и омутину. На подступах к старому форту, земля ушла под воду на полметра. Местами было глубже. Танки увязнут. Пехота пройдет только по грудь.
— Клади.
Первый настил лег на кочки. Следом второй, третий. Саперы работали молча, быстро, как автоматы, увязывая их между собой. Малышев проверял каждое звено, ступал, пробовал на прочность. Доски настилов скрипели, но держали.
— Следующую партию, — передал лейтенант жестами по цепочке.
Через час гать протянулась на сто метров. Полоса была шириной в два метра — узковато, но достаточно для того, чтобы пропустить пехоту и протащить легкие орудия и минометы. Вот только нужно было удлинить гать еще метров на триста.
Лейтенант оглянулся. В темноте виднелись только спины, согнутые под тяжестью дощатых настилов, да силуэты командиров отделений, регулирующих передачу стройматериала по всей длине цепи.
— Командир, — прошептал замкомвзвода, старшина Семенов. — Что слышно?..
— Пока тихо.
— Спят фрицы, или затаились.
— Может быть.
Они помолчали. С запада, где горел город, доносились глухие разрывы — там работала наша артиллерия, отвлекая внимание. Время от времени в небе раздавался стрекот «У-2». Немцы были заняты и, похоже, не ждали гостей с болотистого севера.
— Еще метров триста, — сказал Малышев. — К утру управимся.
— Если не засекут.
— Не засекут. Работаем.
Миновал второй час ночи, за ним — третий. Болото не кончалось. Настилы порой уходили вглубь, и саперам приходилось возвращаться за новыми, таскать их по готовой гати, укладывать дальше.
Ноги в резиновых сапожищах мерзли, мозолистые руки были стерты в кровь. У бойцов постарше ломило поясницу, но никто не жаловался. Перед рассветом, когда небо на востоке начало сереть, Малышев приказал остановиться.