— Я готов.
— Пишите. — Кривцов сел напротив, положил на стол лист, вынутый из папки. — Постарайтесь обойтись без лишних стилистических красот.
— Я понял.
Адмирал взял карандаш. Подумал с минуту, потом начал писать.
«Дорогой Ганс! Надеюсь, это письмо застанет тебя в добром здравии. Я нахожусь в Москве. Со мной обращаются хорошо, насколько это возможно в моем положении. Недавно я случайно встретил здесь одного человека — русского физика, работавшего над проектом, который изменит мир. Он утверждает, что работа близка к завершению. Мощность — двадцать килотонн и более. Испытание либо уже прошло, либо будет со дня на день. Я не знаю, верить ли ему, но если это правда — война проиграна для всех нас. Подумай, что можно сделать. Твои друзья в Лондоне должны знать об этом. Передай привет общим знакомым. Береги себя. Вильгельм»
Майор госбезопасности перечитал его дважды. Покачал головой.
— Не пойдет, — сказал он. — Неужели вы этого не понимаете, адмирал?
— Понимаю, — откликнулся тот, — но хотел знать ваше мнение.
— Мое мнение простое, господин Канарис. Никто не поверит в подлинность написанного открытым текста письма, отправленного высокопоставленным пленным из советской столицы.
— Да, вы правы…
— Пишите… — сказал Кривцов и протянул адмиралу новый лист: — Роды прошли успешно. Младенец весит около двадцати к. Родители довольны. Если адрес прежний, буду держать Вас в курсе происходящего. Вилли.
Бывший глава Абвера все записал. Майор госбезопасности снова перечел написанное им, положил лист в папку и поднялся, более не проронив ни слова. Адмирал так и остался в недоумении. Ему показалось, что его ловко обвели вокруг пальца.
КП у северо-восточных окраин Познани. 30 октября 1941 года
Блиндаж освещала единственная керосиновая лампа. Я толком не спал третьи сутки, но усталости не чувствовал — только напряжение, которое росло с каждым часом. Маландин сидел напротив, перебирая донесения.
— Товарищ Маршал, — связист протянул трубку полевого телефона. — Полковник Дубровин.
Я взял трубку.
— Слушаю.
— Товарищ Первый, докладывает Тринадцатый. Первая фаза операции «Спуск» завершена.
— Потери есть?
— Все целы, товарищ Первый, но пришлось сделать подрыв.
— Вас понял, товарищ Тринадцатый, — сказал я. — Передайте мою благодарность водолазам и представьте их к наградам.
Положив трубку, я сказал начштаба.
— Сработало, — сказал я. — Канал открыт. Вода уходит. Правда, саперам пришлось взорвать шлюзовые ворота, иначе бы немцы их восстановили.
— Выходит, немцы теперь знают, что Обводной канал для нас больше не препятствие.
— Выходит — так.
Я повернулся к карте. На ней уже были нанесены маршруты десантных групп. Четыре отряда по сто человек каждый. Задача их проникнуть по дну канала в водоводы, питающие форты, и ударить с тыла.
— Герман Капитонович, — сказал я. — Дайте команду Жадову, пусть начинает.
— Есть, товарищ командующий.
Наша операция «Спуск» для фрицев уже не секрет. Теперь вся надежда была на командира 4-го десантного корпуса. И в пять утра он него поступило донесение, что первая группа десантников вошла в канал.
Вода схлынула. Дно было скользким, но твердым, идти было можно. Немцы сопротивлялись, так что бой был суровый. Развернуться в ложе канала было негде, атакующие группы то и дело переходили к рукопашной, в которой бойцы-десантники равных не имели.
— Поддержите генерал-майора Жадова артиллерией, — приказал я.
И тотчас заговорила наша артиллерия, обрушив огонь на восточные и южные форты познанской цитадели. Немцы пытались отвечать, гул канонады стоял такой, что земля дрожала, а в это время десантники уже выходили из канала.
— Товарищ командующий, — снова окликнул меня связист. — Тринадцатый докладывает, что первая группа достигла водоводов. Завязали бой внутри форта номер пять.
— Хорошо. Теперь главное не дать немцам опомниться.
В семь утра поступило донесение от Лелюшенко, что немецкая деблокирующая группа, снова предприняла попытку прорваться к Познани. Похоже, намерения у Генштаба вермахта были самые серьезные.
— Держится? — спросил я.
— Пока да, но нужна авиация.
— Копец обещал с восьми.
— Сейчас восемь, — я взглянул на часы. — Передайте Лелюшенко, что авиация будет.
— Есть, товарищ командующий.