Лишь горстка посвященных знала, где на самом деле находятся лидеры двух держав. Даже команды обоих военных кораблей были посвящены в этот секрет, ровно настолько, насколько это позволяло им обслуживать высокопоставленных гостей.
В кают-компании, куда личный стюард капитана Джона Каттерона Лича подал вечерний чай, было тесновато для двух столь важных фигур, хотя никого, кроме руководителей крупных держав, в этом помещении не было.
Черчилль, в неизменном синем «костюме-сирена», с сигарой в одной руке и чашечкой чая в другой, восседал в кресле у плотно задраенного и завешенного иллюминатора. Рузвельт, укутав колени пледом, сидел напротив, держа в руке не чай, а стакан с водой.
— Уинстон, друг мой, — начал президент, — время, отведенное для нашей встречи, истекает, а мы еще не обсудили главного. Итак, русские провели испытание новейшего оружия… Наши эксперты говорят, что это могла быть хитроумно исполненная кампания по дезинформации. Ведь прямых доказательств нет.
Черчилль выпустил густой клуб табачного дыма, наблюдая, как тот втягивается в вентиляционное отверстие. Его не удивил спокойный тон собеседника. Похоже, что президент Соединенных Штатов плохо представлял, о чем речь.
— Есть, Фрэнк, — возразил премьер-министр. — Наш метеорологический зонд в стратосфере зафиксировал выброс радиоактивных изотопов, количество которых многократно превышает природное.
Рузвельт отставил стакан. На самом деле он был ознакомлен с данными, полученными королевским астрономом Спенсером-Джонсом, но не торопился признаваться в этом своему британскому визави. Президент лишь сказал:
— Мои ученые из комитета Бриггса и в самом деле высказывают осторожные опасения.
Черчилль пожевал сигару, впав на несколько мгновений в оцепенение. Потом, словно очнувшись, резко поднялся, подошел к карте Европы, висевшей на переборке. Поводил пальцем по линии фронта, накрыв ладонью Варшаву, Познань, и часть русла Одера.
— Стало быть, Канарис не врал, — сказал он. — Они действительно сделали это… Раньше нас.
— Раньше всех, — уточнил Рузвельт. — И теперь мы имеем две новости. Хорошую и плохую.
— Начните с хорошей, Фрэнк.
— Хорошая заключается в том, что немцы об этом еще не знают. Их атомный проект — в зачаточном состоянии. Гейзенберг только-только начал строить реактор. До бомбы им еще годы и годы.
— А плохая?
— Плохая заключается в том, что Сталин будет использовать эту бомбу как козырь на переговорах. Он уже пригласил нас на конференцию. В Москву, или в Ялту. Место не важно. Важно то, что он будет диктовать условия, а мы будем вынуждены соглашаться.
Черчилль вернулся к креслу, сел. Сигара в его руке погасла. Он с раздражением засунул ее в пепельницу, изображавшую девицу, постыдно обхватывающую ногами чашу, куда курильщики вонзали тлеющие окурки.
— Мы не можем допустить, чтобы русские вошли в Берлин первыми, Фрэнк, — сказал он. — Если это случится, вся Германия станет советской. А за ней — Франция, Италия, Испания. Коммунизм захлестнет Европу.
— Мы не можем им помешать, — ответил американский президент. — У них армия в пять миллионов человек, тридцать тысяч танков, двадцать тысяч самолетов. И атомная бомба. А у нас? Пятьдесят дивизий только-только формируются. Даже если мы очень постараемся, то все равно не успеем перебросить войска на континент раньше, чем Жуков будет в Берлине.
— Тогда давайте подумаем, как нам договориться со Сталиным, — сказал глава британского правительства. — Не потеряв при этом лица.
Рузвельт кивнул. Достал из портфеля лист бумаги, на котором уже были набросаны пункты будущего соглашения. Это был результат нескольких бессонных ночей, во время которых Государственный департамент составил проект сего документа.
— Вот проект Атлантической хартии, — сказал он. — Совместная декларация общих принципов. Здесь не будет ни слова о бомбе и разделе Европы. Только общие фразы о праве наций на самоопределение, о свободе морского судоходства, о разоружении агрессоров.
— Этого мало, — отмахнулся Черчилль. — Нам нужно конкретное соглашение о зонах ответственности.
— Это позже. Сначала — хорошая мина при плохой игре.
Они замолчали. Тишину нарушал лишь плеск волн за бортом да сдержанное урчание судовых механизмов. Британский премьер тяжело расхаживал по кают-компании. Паркет палубного настила скрипел под его крепкими башмаками.