— Спасибо, обязательно буду.
Москва, ГРУ, кабинет начальника. 8 ноября 1941 года.
Радиограмма «Брайтенбаха» была принята в Москве в три часа ночи, расшифрована через полчаса и лежала на столе начальника 5-го Главного управления государственной безопасности НКВД СССР.
Павел Михайлович Фитин, возглавлявший разведку с 1939 года, человек, первым назвавший вождю точную дату начала войны, прочитал донесение дважды. Откинулся на спинку стула, протер уставшие глаза.
«Брайтенбах» — это был псевдоним Вилли Лемана, гауптштурмфюрера СС, ценнейшего агента советской внешней разведки, служившего в самой сердцевине Гестапо. Он работал на Советский Союз с 1929 года.
Летом 1941-го именно Леман назвал точную дату нападения Германии на СССР — 22 июня, в три часа утра. Потом помог предотвратить посягательства на безопасность семьи Маршала Жукова, фактически передав посланного Мюллером агента в руки Грибника.
Немного подумав, Фитин вложил в папку расшифрованное сообщение и направился в кабинет народного комиссара государственной безопасности. Накануне окружения Берлина, Берия, как и другие наркомы, не спал.
— Лаврентий Павлович, — сказал начальник внешней разведки. — «Брайтенбах» сообщает, что «Франц» готовит операцию по переброске своего человека в Москву. Цель ликвидация «Старого». Способ переброски, в качестве дипкурьера из Швеции.
— «Старый» — это Мюллер? — спросил нарком.
— Совершенно верно.
— Думаю, будет полезно, если это покушение удастся, Павел Михайлович. Вы меня понимаете?..
— Понимаю, товарищ нарком. Неплохо бы подключить кого-нибудь из контрразведки.
— Майор госбезопасности Кривцов сгодится?
— Вполне.
Берия снял трубку, приказал:
— Кривцова ко мне!
Майор госбезопасности вошел через минуту. Видимо, находился неподалеку, что совсем не удивительно. Если сам нарком не спит, его подчиненным тем более не положено.
— По вашему приказанию, товарищ народный комиссар, майор государственной безопасности Кривцов явился!
— Поступаете в распоряжение товарища Фитина, — коротко сказал тот.
— Есть, товарищ народный комиссар государственной безопасности.
Фитин сразу повел Кривцова себе в кабинет. Приказал адъютанту принести чаю. Нужно было поддержать утомленный бессонными ночами мозг. Вскоре на стол, между двумя кожаными креслами, предназначенными для отдыха, был поставлен поднос.
На нем красовался заварочный чайник, два стакана в мельхиоровых подстаканниках, корзинка с пряниками, две розетки с вареньем, сахарница. Благодаря своевременно принятым мерам, страна не испытывала недостатка продовольствия.
— Вот у меня какое к вам дело, товарищ Кривцов, — начал Фитин, предпочитавший обсуждать важные вещи в неформальной остановке. — От нашего агента в Берлине поступило сообщение, что «Франц» перебрасывает в Москву своего человека.
— Разве «Франца» уже выпустили?
— И даже повысили до звания штандартен-оберюнкера.
— Высоко взлетел, — усмехнулся майор госбезопасности. — И с какой же целью он забрасывает к нам своего агента?
— Ни много, ни мало, с целью уничтожения самого Папаши. Агент летит из Швеции, в качестве дипкурьера.
— Любопытно, каким образом этот дипкурьер собирается ликвидировать человека, сидящего у нас?
— Это я и хочу поручить вам, товарищ Кривцов. Пусть этот агент благополучно прибудет в Москву. Организуйте встречу. Ну а как действовать дальше, вам, контрразведке, виднее.
— Вас понял, товарищ старший майор государственной безопасности.
— Ну-ну… Давайте без чинов. Пейте лучше чай и расскажите, как планируете действовать?
— Дипкурьер шведского посольства, значит, паспорт шведский. Встретить нужно в аэропорту, но, понятно, негласно. Чемоданы тоже лучше не трогать, чтобы он ни привез. Ну и вести его до последнего, чтобы выявить здешние связи… Ведь дипкурьера в тюрьму пустят разве что в качестве арестованного.
Фитин кивнул.
— Толково, товарищ Кривцов, — сказал он. — Вы извините, что я невольно лезу не в свои сани, но тут, как ни крути, нашим ведомствам все равно придется работать в одной упряжке.
— Рад сотрудничеству, Павел Михайлович! — откликнулся тот. — Спасибо за чай!
Покинув кабинет начальника внешней разведки, Кривцов едва ли не бегом бросился к себе. Если агент Скорцени уже вылетел, значит, времени было в обрез. Надо было принимать быстрые и нестандартные решения. Вернувшись к себе, он снял трубку.
— Центральный аэропорт?.. Начальника аэропорта будьте добры… Говорит майор госбезопасности Кривцов. У меня к вам дело государственной важности.