— Живой? — окликнул Егорова старшина.
— Живой! — ответил тот. — Давай следом!
Они выбрались на крышу. Ветер ударил в лицо, холодный, колючий. Его порывы относили дым в сторону, обнажая багровое небо. Внизу, на площади, догорали немецкие бронетранспортеры, но снаряды уже не рвались.
Чуть дальше угадывалась громада Рейхсканцелярии. Судя по доносящемуся стрекоту и грохоту от разрывов гранат, в фашистском логове еще шел бой. Брошенные начальством эсэсовцы и примкнувшие к ним солдаты отбивались, как могли.
— Сюда! — крикнул Кантария.
Он побежал к пролому в куполе. Покореженная металлическая конструкция еще сохраняла кое-где осколки толстого стекла, ржавая от осенней сырости арматура торчала вкривь и вкось.
Кантария сдернул с полотнища мешковину. Егоров подставил плечо товарищу, Кантария оперся на него, подтянулся, закрепил древко в разрыве металлической рамы. Алое полотнище взметнулось на ветру, расправилось, заполоскало.
— Ура! — крикнул Миша Егоров.
Его крик подхватили Кантария и Голубев. Внизу, на площади, выходящие из боя красноармейцы 5-й ударной армии, разглядели трепещущий на пронизывающем ноябрьском ветру флаг 150-й стрелковой дивизии, закричали, салютуя выстрелами в холодное небо.
Гаврилов, выбежавший на крышу следом, остановился, перевел дух. Посмотрел вниз, на город, который они взяли. Вспомнил Брестскую крепость. Жаркий и кровавый июнь. Как он уходил последним, когда уже не из чего было стрелять и не чаял, что вернется.
А теперь он стоял на куполе Рейхстага и смотрел на поверженный Берлин. Город, из которого исходила самая страшная угроза в истории, где лавочники, спевшиеся с чванливыми баронами, готовили гибель миллионам советских людей.
— Разрешите доложить, товарищ подполковник! — обратился к нему младший сержант Кантария.
— Докладывайте, товарищ младший сержант.
— Ваше приказание выполнено. Знамя дивизии на куполе Рейхстага водружено.
— Благодарю за службу, боец, — ответил Гаврилов. — Спасибо, ребята!.. Понимаете ли что вы сделали?.. Вы не просто подняли знамя дивизии над центром Берлина, вы ознаменовали нашу Победу над врагом. Запомните этот день, тринадцатого ноября, день когда мы взяли Берлин.
Берлин. 13 ноября 1941 года.
Дорога к Рейхстагу была забита битым камнем, искореженным железом, брошенной техникой. Машина то и дело останавливалась — саперы снимали мины, связисты перетягивали кабели. Охрана прочесывала руины.
Наконец, мне это надоело. Я вышел из машины, пошел пешком, плотно окруженный автоматчиками охраны. Грибник и Трофимов шли рядом. Маландин остался в штабе. У него была уйма работы. Надо было подготовить подробное донесение в Москву.
Берлин лежал в руинах. Из окон свисали простыни — белые флаги капитуляции. На углах стояли наши патрули, собирали оружие, строили и обыскивали пленных. И бдительно обшаривали взглядами руины, которые умеют порой внезапно стрелять.
Кроме наших бойцов и военнопленных, стали встречаться и гражданские. В основном старики, женщины и малые дети. Взрослые горожане поглядывали на нас с опаской, не зная, чего ждать. А дети уже шастали возле молчащих орудий.
Старшинам приходилось приглядывать за сорванцами. Кое-где уже дымили полевые кухни, распространяя умопомрачительно вкусные запахи. В руках гражданских стали появляться миски и другие емкости. Понятно, война войной, а жрать хочется.
Я вышел на площадь перед бывшим немецким парламентом. Рейхстаг высился передо мной, серый, громоздкий, обгоревший, израненный осколками. Дым поднимался откуда-то изнутри, выбивался сквозь разбитые окна.
И вдруг я увидел его. Над куполом, высоко, на порывистом ветру, билось алое полотнище. Оно было большое, яркое, заметное даже сквозь дым. Кто-то приладил его на остатки металлического каркаса, и теперь оно развевалось над городом.
— Знамя над Рейхстагом, — тихо проговорил я. — То самое…
Трофимов тоже замер, задрал голову.
— Красивое, товарищ Маршал, — с чувством заметил он.
— Красивое, — согласился я. — И дорогое.
— Почему дорогое? — удивился сержант.
— Потому что за него заплачено кровью.
— Верно, — вздохнул ординарец.
Я постоял, глядя на знамя. Мой путь к нему начинался в песках Халхин-Гола, на льду Финского залива, в подземном КП на Украине, в лесах родной Белоруссии, на переправах через Вислу и Одер. Я долго шел к этой минуте и дошел.
— Трофимов, — сказал я. — Дай закурить.