— Ура! — одобрили его выступление красноармейцы.
Я махнул рукой, и оркестр заиграл «Прощание славянки». Повинуясь приказу разойтись, стройные каре полков стали размываться, превращаясь в толпу людей, которые много и славно трудились и теперь получили право немного отдохнуть.
Фленсбург — Берлин. 15 ноября 1941 года.
Осеннее утро встретило их холодным ветром с Балтики. На летном поле стоял «Ju-52», на борту которого уже были нанесены новые опознавательные знаки, наспех намалеванные поверх прежней символики. Эти белые круги обозначали капитуляцию.
У трапа выстроился почетный караул, представлявший собой жалкое и комичное зрелище. Они были в черной униформе, с касками на головах и карабинами с примкнутыми штыками в руках, но ни свастики, ни имперских орлов на их мундирах не было.
По приказу генерал-полковника Йодля, назначенного Дёницем командующим вооруженных сил Германии переходного периода, приказал удалить с военной формы всю партийную символику.
Отдав караулу честь, первым по трапу поднялся генерал-фельдмаршал Кейтель. Вслед за ним семенящим шагом взбежало несколько промышленников не высокого ранга и профессоров, наспех собранных по учебным заведениям.
По замыслу рейхспрезидента, эти люди должны были представлять переходное правительство новой Демократической Германии, но судя по выражению их лиц, надеялись избежать столь сомнительной чести.
Риббентроп, в сером пальто и шляпе, поднялся по трапу последним. Перед этим он долго прощался с женой, которая оставалась во Фленсбурге. Та стояла молча, не проронив ни слезинки. Видимо, не рассчитывала заполучить супруга обратно. Во всяком случае, живым.
— Герр Риббентроп, — сказал Кейтель, когда тот опустился на жесткое сиденье. — Вы выглядите так, будто летите на эшафот.
— А разве не так? — ответил министр иностранных дел, с тоской глядя в иллюминатор на машущую платочком жену. — Мы подписываем капитуляцию. Это и есть казнь. Во всяком случае, духовная.
Самолет взревел моторами, оторвался от бетонки и взял курс на юг, к Берлину. Внизу проплывали леса, поля, разрушенные деревни. Кое-где еще дымили пожары — следы недавних бомбежек, на которые столь щедры были «заморские друзья».
Война, длившаяся три года, выдыхалась вместе с Третьим рейхом. Через два часа, когда «Ju-52» начал снижаться над пригородами Берлина, Риббентроп впервые с момента взлета заговорил:
— Я возвращался в этот город тысячу раз. Он был прекрасен. Теперь — груда камней. Мы строили империю, а оставили руины.
— Это вы ее строили, — рискнул заметить один из «представителей Демократической Германии», профессор провинциального университета.
— Оставьте, господа, — оборвал их Кейтель. — Мы летим не для того, чтобы вспоминать прошлое. Мы летим, чтобы закончить все это.
Самолет коснулся земли на аэродроме Темпельхоф. Взлетная полоса была расчищена, но повсюду виднелись следы разрушений. Воронки, обгоревшие ангары, сожженная еще на взлете боевая авиация.
У трапа прибывших ждала делегация советских офицеров во главе с человеком, который представился как начальник особого оперативного отдела комендатуры Берлина, не назвав при этом своей фамилии. Причем, форма на нем была авиационная.
— Господа, — сказал он на превосходном немецком, — вас ожидают. Прошу следовать за мной.
Их посадили в черные «Хорьхи», и машины направились в центр города. Риббентроп смотрел в окно на улицы, которые знал с детства. Они были неузнаваемы. Здания лежали в руинах, на перекрестках стояли советские танки, прохаживались патрули.
Риббентроп ожидал, что на улицах имперской столицы не окажется ни одного гражданского, но он ошибся. На остове сгоревшего «Т-4» играли мальчишки. Девочки и женщины стояли в очередь у водоразборной колонки.
Некоторые девушки явно кокетничали с русскими офицерами. Люди обоего пола и всех возрастов получали у военного кашевара какое-то варево. Причем наваливал тот щедро, от души. Это все «показуха», вспомнил министр иностранных дел сочное русское слово.
Потемкинские деревни… Этих людей заставили под дулами автоматов изображать счастливых горожан, радующихся советской оккупации. Однако в глубине души фон Риббентроп знал, что это не так.
Машины остановились у здания на Вильгельмштрассе, где до краха располагалось Министерство пропаганды. Теперь здесь размещался штаб советской военной администрации. Делегацию провели в просторную комнату и велели ждать.