6. Этот Акт составлен на русском и немецком языках.
Подписано 15 ноября 1941 года в гор. Берлине.'
— Я согласен, — сказал, наконец, генерал-фельдмаршал.
— Есть какие-нибудь дополнительные условия? — из чистой вежливости осведомился я.
— Нет, но я должен уточнить, — сказал Кейтель. — Что будет с военнопленными?
— С военнопленными мы поступаем в строгом соответствии с Гаагской конвенцией 1907 года, а также, с принятым 19 марта 1931 года ЦИК и СНК СССР «Положением о военнопленных», — ответил я. — У вас все?
Он кивнул, но зато поднял голову Риббентроп.
— А что будет с нами? — спросил он.
— С вами, господин Риббентроп, — сказал я, глядя ему в глаза, — как представителем верховной власти нацистской Германии, разберется суд. То же относится и к господину Кейтелю, как человеку лично ответственному за бомбардировку советских городов и насилие, которое применяли его подчиненные к мирным жителям.
— Я только выполнял приказы, — высокомерно заявил генерал-фельдмаршал.
— Вот суд и разберется с тем, кто, чьи приказы и как выполнял, — продолжал я. — Не будем спорить. Ставьте свои подписи, господа.
Хайнрици, командующий берлинским гарнизоном, видать, хотел что-то возразить, но Кейтель так на него посмотрел, что тот мгновенно скис. Понял, похоже, что не только с Кейтелем и Риббентропом будут разбираться.
— Начнем процедуру, — пробурчал генерал-фельдмаршал.
Мицкевич положил перед ним оригинал документа, протянул вечное перо. Кейтель вывел свою закорючку. Следом расписался в поражении Хайнрици. Риббентроп медлил. Он смотрел на свои руки, словно видел их в первый раз.
— Подписывайте же, черт вас возьми, — раздраженно произнес генерал-фельдмаршал. — Хватит тянуть.
Министр иностранных дел Третьего Рейха, когда-то подписавший документ о дружбе и сотрудничестве между СССР и Германией, нехотя взял перо и поставил подпись под «Актом о капитуляции». Потом в нем расписались, никому не нужные «представители».
Настал черед советской стороны. Сначала сей исторический документ подписал я, за мною Рокоссовский и Ватутин. Фотокорреспонденты и военные кинооператоры все тщательно фиксировали. Вскоре эти снимки облетят мир, а ролики будут крутить во всех кинотеатрах.
— Все, господа, — сказал я, знаком попросив прессу удалиться. — Остались сущие формальности. К вам, господа, — я указал на профессоров и промышленников, — у нас пока нет дополнительных вопросов и вы можете быть свободны. — Подхватив котелки и пальто, представители «Демократической Германии» кинулись прочь. — А вас, господа Кейтель, Хайнрици и Риббентроп, согласно приказу Верховного главнокомандования, должен подвергнуть аресту. С вами будут обращаться в соответствии с документами, мною сегодня уже названными. Уведите!
Начальник оперативного отдела фронта кивнул конвою и те увели двух немецких вояк и одного министра в хорошо охраняемые апартаменты, им предназначенные. На этом можно было считать войну оконченной, по крайней мере, в основной ее части.
Москва, Кремль, Екатерининский зал. 16 ноября 1941 года.
Зал был украшен флагами трех держав. Длинный стол, покрытый зеленым сукном, напоминал карту Европы, которую предстояло перекроить. Секретари и переводчики сидели за отдельными столиками.
Журналистов не пускали — конференция была закрытой, без права писать репортажи о ней до окончания. Точно также все ответственные лица были лишены возможности давать какие бы то ни было интервью.
Первыми вошли американцы. Рузвельт, с любопытством озирающийся, передвигался в инвалидном кресле. Рядом вышагивали Гарриман, государственный секретарь Бирнс и генерал Маршалл. За ними валили толпой переводчики, советники, стенографистки.
Черчилль, грузный и краснолицый, вошел с сигарой в зубах. На нем был смокинг и галстук-бабочка. Всем видом он показывал, что не готов уступать, но готовится к торгу. Его сопровождали глава британского МИДа Иден, дипломат Кадоган и адмирал Каннингхэм.
Сталин встретил их стоя. На нем был светлый китель, маршальские погоны и ни единого ордена на груди, не считая планок. Вождь не носил наград, когда хотел казаться скромным. И так все знали, что за его спиной Красная Армия, которая взяла Берлин.
— Господа, — сказал он негромко, но голос его разнесся по залу. — Мы собрались здесь, чтобы обсудить послевоенное устройство Европы. Война окончена. Наступает мир. И он должен быть прочным.