— Благодарю вас, товарищ Верховный за оказанную честь. Считаю это авансом, который мне выдала Родина, и обязуюсь его отработать.
— Хорошо сказано, — откликнулся вождь. — Кстати, о отработке аванса… Как обстоят дела со взятием вражеской цитадели?..
— Работаем, товарищ Верховный, но орешек крепок.
— Нет таких крепостей, которых бы не взяли большевики.
— Согласен, товарищ Верховный.
— Ну а если согласны, то как вы смотрите на то, чтобы в дальнейшем управление всеми фронтами осуществлять непосредственно из Ставки, без посредников?
Я понял, что он имеет в виду упразднить мою должность заместителя начальника Генерального штаба по стратегическому планированию, которую я совмещал с командованием Западным фронтом.
Война подходила к концу, оставалось провести несколько завершающих операций — взять Познань, форсировать Одер, овладеть Берлином. И Иосиф Виссарионович, чувствуя близкую победу, вероятно, хотел, чтобы лавры триумфатора принадлежали прежде всего ему.
— Не имею ничего против, товарищ Верховный, — ответил я. — Протяжение общего фронта уменьшается, руководство войсками упрощается. Имеется полная возможность управлять фронтами непосредственно из Ставки.
— Вы это без обиды говорите?
— А на что же обижаться? — пошутил я. — Думаю, что мы с Василевским без работы не останемся.
— Тогда передайте управление фронтом заместителю и срочно вылетайте в Москву.
Москва, Лефортово, следственный изолятор № 2. 21 октября 1941 года.
Мюллер вышел в коридор. Помимо лейтенанта его конвоировал и вчерашний сержант. Старший по званию шел впереди арестованного, младший позади. В тюремных коридорах было тихо, только шаги гулко отдавались от кафельных стен.
Своды давили, воздух стоял спертый, пахло хлоркой и еще чем-то кислым — то ли дешевым мылом, то ли человеческим потом, но бывший шеф Гестапо уже принюхался, так что не обращал на запахи внимания.
Лейтенант остановился у двери с табличкой «№ 17». Постучал. Ответили изнутри или нет, Мюллер не услышал, но тюремный офицер вошел в кабинет, а через мгновение вернулся и жестом велел сержанту заводить арестованного.
Кабинет следователя оказался неожиданно светлым. Высокое хотя и зарешеченное окно, выходило во внутренний двор, где чахли под дождем кусты. На столе — зеленое сукно, стопка бумаг, чернильный прибор, графин с водой. У окна — пальма в кадке, едва живая.
Следователь поднялся из-за стола. На вид лет сорока. Форма майора госбезопасности сидела не нем неловко и плохо сочеталась с умным, чуть усталым лицом. Он не носил очков, но щурился так, будто привык рассматривать мелкий шрифт.
— Садитесь, — сказал он по-немецки, с баварским произношением.
— Я требую, чтобы мне предоставили адвоката, — тут же потребовал бывший шеф Гестапо.
Следователь усмехнулся, но без злорадства.
— Адвоката? — переспросил он. — Вы в Советском Союзе. У нас адвокатов для шпионов и военных преступников не предусмотрено. По крайней мере, до суда. Однако вы имеете право не свидетельствовать против себя. Это намного больше, чем ваши следователи предоставляли советским людям, оказавшимся в застенках Гестапо. — Он указал на стул, поставленный перед столом. — Садитесь же. Не стесняйтесь.
Мюллер уселся. Следователь тоже опустился в кресло, открыл папку, достал фотографии. Выложил их перед собой на столе, но так, чтобы подследственный со своего места не мог разглядеть, что на них изображено.
— Вы знаете, где вы находитесь?
— В Москве, в тюрьме вашей службы безопасности.
— Верно. А понимаете, почему вы здесь, а не в гостинице «Метрополь»?
Бывший группенфюрер промолчал. Они понимал, что это, скорее, издёвка, чем действительно вопрос, требующий ответа. Да и допрашивающий и не торопил. Перевернул страницу в папке.
— А потому вы здесь, что нам с вами предстоит долгая, серьезная работа. И не на один день. А здесь для этого созданы все условия. Вы будете получать нормальное питание, чистую одежду, возможность мыться. С вами будут обращаться согласно конвенции, как с военнопленным, но вы должны понимать, что от вашей искренности зависит очень многое.
— Разрешите узнать, господин следователь… — начал было Мюллер.
— У нас подследственный должен обращаться к следователю «гражданин». Спрашивайте.
— Что именно зависит от моей искренности, гражданин следователь?
— Ваше будущее. И будущее ваших близких. Вы знаете, что Гитлер объявил вас предателем? Ваша семья арестована. Им грозит концлагерь. Если вы поможете нам, мы поможем вашим родным. Не сразу, не в открытую, но поможем.