— Когда они успели? — спросил я.
— Подписано сегодня утром. Мои люди во Фленсбурге подтверждают, что Йодль уже отдал приказ частям вермахта в Шлезвиг-Гольштейне перейти под британское командование.
— А ближайшая база британцев сейчас где?
— В Норвегии. У них там небольшой гарнизон в Кристиансанне. Связь с Фленсбургом — по радио и через патрульные катера.
Я положил листок на стол. Вызвал начальника штаба.
— Герман Капитонович, — сказал я ему. — Пригласите ко мне Жадова и Копца.
— Есть, товарищ командующий.
Через двадцать минут в кабинете собрались генерал-майор Жадов, командир 4-го воздушно-десантного корпуса, и генерал-лейтенант Копец, командующий 9-й воздушной армией. По лицам было видно, что они готовы выполнить любое новое задание.
— Товарищи, — начал я, — Дёниц подписал соглашение с британцами. Он передает остатки вермахта под командование союзников. Это нарушение условий капитуляции. Мы должны предотвратить новую войну. Поэтому приказываю арестовать так называемое «переходное правительство» Дёница во Фленсбурге и доставить в Берлин.
— Какие сроки? — спросил Жадов.
— Даю вам двенадцать часов на подготовку. Вылет завтра, в девять ноль ноль.
— Где садиться? — спросил Копец, подходя к карте.
— Вот здесь, — я провел пальцем по карте. — На берегу Кильского залива, западнее Фленсбурга есть военный аэродром. Гарнизон — не больше роты. Сразу огонь не открывайте. Пусть «Илы» покружат над аэродромом. Если зенитки начнут пальбу, подавить. Затем высадка десанта. Товарищ Жадов, сколько человек можете поднять?
— Три батальона. Около тысячи бойцов.
— Этого достаточно. Дёниц — не Гитлер. У него нет личной дивизии СС. Две роты охраны, не больше.
Жадов кивнул.
— Ваша задача занять штаб, арестовать правительство. Если фрицы окажут сопротивление, открывайте огонь на поражение, но постарайтесь обойтись без лишней крови.
— Задача понятна, товарищ командующий.
Я повернулся к Копцу:
— Обеспечьте подавление ПВО и прикрытие с воздуха. Если британцы попытаются вмешаться, подойдя с моря, открывайте предупредительный огонь. Если пойдут на прорыв, докладывайте немедленно.
— Есть, товарищ командующий.
Москва. 17 ноября 1941 года.
Из прибывших рейсом из Стокгольма, только двое имели отношение к посольству Швеции. Густав Андерсон и Алек Снуур. И если первый был послан лишь для того, чтобы отвлечь внимание, то следовательно агентом является второй.
И пока контрразведка пасла ложную цель, этот настоящий агент мог уже выйти на связь с человеком Скорцени в Москве. Следовательно и яд для Мюллера уже мог быть передан в Лефортово. Как бы то ни было, наружка должна была найти Снуура.
Думая об этом, Кривцов вышел из кабинета начальника отделения, вышел во двор и сел в машину. Через двадцать минут поступил доклад, что Алек Снуур, прибывший тем же рейсом из Стокгольма, что и Андерсон, в настоящий момент находится в посольстве.
Смысла в этих сведениях не было ни малейшего. У Снуура дипломатический иммунитет и если его задерживать, то с поличным. В противном случае все это чревато международным скандалом, а следовательно, Берия снимет голову с него, майора госбезопасности.
Нужно было принимать решение, которое позволит схватить того, кому Снуур должен был передать средство устранения Мюллера. И Кривцов решил, что сейчас ему нужно быть в Лефортовской тюрьме.
Через час после того, как Андерсон встретился с Семеновым, плотный высокий мужчина вышел из своей квартиры, сел в троллейбус и доехал до Лефортова. У ворот тюрьмы он предъявил удостоверение сотрудника тюремного госпиталя.
По легенде, доктор Шульгин должен был сделать обход некоторых заболевших заключенных. Охрана пропустила его без задержек, потому что таков был приказ начальника тюрьмы, отданный по требованию майора государственной безопасности.
Сам Кривцов, находившийся в здании тюрьмы, получил сообщение: «Объект вошел. Направляется к больничному корпусу», после чего был сопровожден лично капитаном госбезопасности Ивашко в бывшую камеру бывшего шефа Гестапо.
Утечку сведений о том, что особый заключенный переведен в тюремную больничку, распустили намеренно. После чего бывший шеф Гестапо был водворен в новую одиночную камеру, о чем знали только трое — Кривцов, Ивашко и сам Мюллер.