— Это нарушение договоренностей!
— Это обеспечение безопасности, — ответил командующий 47-й армией, выбрасывая окурок. — Я не могу пропустить вас. Обратитесь в штаб Оккупационных сил в Берлине. До свидания.
Он повернулся и направился к машине. Британцы остались стоять у своего неуклюжего автомобиля. Полковник армии его величества хотел еще что-то сказать, но передумал. Только стиснул зубы. Лелюшенко сел в машину.
— Продолжаем движение, — приказал он и добавил, обращаясь к своему начальнику штаба: — Нужно как можно скорее занять порт, Андрей Алексеевич, и блокировать немецкие части.
История повторилась с командаром 16-й армии, которая заняла портовые сооружения Любека. Немецкий гарнизон, около двух тысяч человек, сложил оружие без боя. Командующий гарнизоном, пожилой полковник вермахта, вышел с белым флагом.
— Приказываю сдать оружие, — передал ему переводчик Лукина.
Полковник кивнул и отдал приказ. Вытянувшись в очередь, солдаты начали складывать винтовки, автоматы, ручные пулеметы, подсумки с патронами и гранаты на длинных рукоятях. После чего выстраивались в колонны.
Однако через два часа на катере, судя по флагу, принадлежавшем военно-морскому флоту его величества, в порт прибыли британские эмиссары — капитан и два лейтенанта ВСФ Соединенного королевства. Они требовали, чтобы их пропустили к командованию немецким гарнизоном.
— Извините, сэр, — ответил ему советский комендант, — но мы выполняем приказ командующего Оккупационных сил РККА. Вам запрещен доступ к германским военнослужащим.
Тогда британцы потребовали связи с командованием. Комендант приказал проводить «союзников» в пункт связи. Разговора с Маршалом Жуковым они удостоены не были, получив отрицательный ответ от Маландина, уплыли ни с чем.
Берлин, штаб Оккупационных сил РККА в Германии. 20 ноября 1941 года.
— Товарищ маршал, — обратился ко мне Грибник, — Борман и Геббельс доставлены. Сидят по одиночке в соседних комнатах.
— Введите.
— Кого первым?
— Сначала — Бормана. Геббельса давайте через час.
Начальник особого оперативного отдела, теперь уже не фронта, а Оккупационных сил РККА в Германии, выглянул в приемную и сказал:
— Введите Бормана.
Через минуту в кабинет вошел коренастый, плотный человек с тяжелым взглядом и квадратной челюстью. Мартин Борман, начальник канцелярии НСДАП, тень Гитлера, человек, который знал все тайны нацистской верхушки.
— Садитесь, — сказал я, указав на стул напротив.
Партайгеноссе сел, сложил руки на коленях. Молчал. Я закурил, разглядывая его. В прошлой версии реальности он пропал без вести, и ходили слухи, что его убили наши солдаты. Здесь же он сидел передо мной — живой, хотя и изрядно осунувшийся.
— Господин Борман, — сказал я. — Вы знаете, зачем вы здесь?
— Догадываюсь, — ответил он по-немецки и майор госбезопасности начал переводить. — Вы хотите получить информацию.
— Вы умный человек. Я ценю это, — проговорил я, выпустив дым в потолок. — Где архивы партии? Финансовые документы, тайные счета, списки агентов за рубежом? Где спрятаны ценности, которые вы вывозили из оккупированных стран?
Борман молчал. Я видел, как он просчитывает варианты, взвешивает, что можно сказать, а что лучше скрыть.
— Я не знаю, о чем вы говорите, — ответил он наконец.
— Лжете, — сказал я спокойно. — Вы — начальник канцелярии нацистской партии. Вы знаете все. Гитлер доверял вам больше, чем кому-либо. Вы прятали его золото, документы, переписку. Если вы не скажете сейчас, скажете позже. Суд учтет добровольное сотрудничество со следствием.
Партайгеноссе еще сильнее побледнел.
— А моя семья… Она в безопасности? — спросил он.
— Мы не мстим семьям нацистских преступников, — сказал я, — остальное зависит от вас.
Борман задумался. Я не торопил его. Он понимал, что выбора у него нет. Война проиграна, союзники далеко, а русские здесь, в Берлине. И не только в Берлине, а по всей Германии.
— Часть архивов вывезена в Баварию, — сказал он глухо, — часть спрятана в Тироле. Счета в швейцарских банках. Я могу сообщить все адреса, номера банковских ячеек, коды к замкам сейфов.
— Хорошо, — ответил я. — Вот вам листок, пишите.
Москва, квартира на улице Грановского. 20 ноября 1941 года.
Александра Диевна уже укладывала дочерей, когда в коридоре загудел репродуктор. Обычно в это время передавали концерты или сводки с фронта, но сегодня голос диктора звучал по особенному торжественно.