Он вздрогнул, услышав это, спросил:
— Что с ними будет?
— Мы не воюем с женщинами и детьми, как вам уже было сказано, но учитываем готовность нацистских преступников сотрудничать со следствием.
Министр нацистской пропаганды поднял глаза. Теперь в них не было ни намека на фанатизм.
— Я расскажу вам о пропагандистских структурах, — сказал он тихо. — О том, как мы управляли сознанием масс.
— Начинайте, — сказал я.
Глава 17
Геббельс помолчал, видать, собираясь с мыслями. Понятно, что говорить правду такому брехуну было нелегко. Отвык. Потом заговорил — тихо, монотонно, с трудом подбирая слова, словно читал лекцию без подготовки.
— Пропаганда, — начал он, — это не просто информация. Это искусство управления массами. Я понял это еще в двадцатые годы, когда мы только начинали. Немецкий народ был раздроблен, унижен, озлоблен после Версаля. Ему нужна была идея, за которую можно ухватиться. Мы дали ему эту идею.
— Идею ненависти, — сказал я.
— Идею величия, — поправил он. — Ненависть была лишь инструментом. Главное — создать образ врага. Евреи, большевики, плутократы — они были нужны нам, чтобы сплотить нацию. Человек, у которого есть общий враг, становится управляемым. Он готов отдать свою свободу, деньги, жизнь, лишь бы победить этого врага.
Он умолк, заерзал, устраиваясь поудобнее.
— Продолжайте, доктор Геббельс, — подбодрил его я.
— Мы контролировали все. Каждую газету, каждую радиостанцию, каждый фильм. Я создал Имперское министерство народного просвещения и пропаганды. Мы не просто запрещали неугодное — мы создавали новую реальность. Люди должны были видеть мир таким, каким мы хотели его показать.
— Как вы этого добивались? — спросил я.
Он оживился. Видно было, что эта тема — его жизнь.
— Во-первых, простота. Мы никогда не использовали сложных конструкций. Только короткие, эмоциональные лозунги, которые легко запоминаются. «Один народ, один рейх, один фюрер». «Кровь и почва». «Евреи — наше несчастье». Повторяли их снова и снова, пока они не въелись в подсознание… Во-вторых, тотальность. Мы проникли во все сферы жизни. Школы, университеты, кинотеатры, театры, даже досуг — все было подчинено пропаганде. Дети с раннего возраста воспитывались в Гитлерюгенде. Они не знали другой правды… В-третьих, средства. Радио стало нашим главным оружием. Мы продавали и даже раздавали бесплатно простенькие и дешевые в производстве «народные приемники», устанавливали громкоговорители на улицах, в кафе, на заводах. Каждый немец слышал наш голос. День и ночь радиостанции Германии славили фюрера, восхваляли его гений, его патриотизм… В-четвертых, зрелищность. Массовые митинги, парады, факельные шествия. Нюрнбергские партийные съезды. Люди хотели быть частью чего-то великого. Мы давали им это чувство. Они выходили с митингов охваченные энтузиазмом, готовые идти за нами куда угодно.
Глава немецкого «министерства правды» остановился, перевел дух.
— И самое главное, — сказал он тихо, — мы создали альтернативную реальность. Люди перестали отличать правду от лжи, потому что ложь стала единственной доступной им правдой. Мы не просто обманывали — мы перестраивали их сознание. Они начинали верить в то, во что мы хотели, чтобы они верили.
Я затушил папиросу.
— И вы гордитесь этим?
Геббельс опустил голову.
— Я горжусь тем, что мы сделали это профессионально. Мы создали систему, которая работала, управляя миллионами. Это был триумф инженерии человеческих душ.
— И что теперь? — спросил я. — Ваша система рухнула. Ваша империя — в руинах. Ваши вожди либо мертвы, либо ждут суда. Что осталось?
Он молчал. Было видно, что ему нелегко ответить на этот вопрос. Ведь тот, кто непрерывно лжет, сам перестает отличать ложь от правды, даже в своей собственной голове. Не дождавшись от него реакции, я сказал:
— Осталась правда, которую вы пытались уничтожить. Она вернулась. И теперь вы будете отвечать за каждое слово, которое выплеснули в эфир. За каждую жизнь, которую вы сожгли в огне своей лжи.
Министр пропаганды обреченно кивнул.
— Я знаю, — сказал он. — Я всегда знал, что это кончится так, но я не мог остановиться. Никто из нас не мог.
— Могли, — ответил я. — Только не захотели.
Я кивнул Грибнику, и Геббельса увели. Оставшись один, я подошел к окну. Берлин лежал в руинах, но жизнь уже возвращалась в него. Война закончилась. И теперь мы должны были строить мир — на тех же руинах, которые оставила после себя геббельсовская пропаганда.
Москва. 21–22 ноября 1941 года.