Спенсер-Джонс не стал отказываться. Он уже начинал догадываться, что этот неизменно вежливый, любознательный и чрезвычайно бойкий молодой человек не просто так к нему приставлен, что все его окружение — это тщательно сплетенная сеть слежки и контроля.
Вечером королевский астроном вернулся в гостиницу, заперся в номере и долго сидел над своими записями. В блокноте с шифром он записал: «Я в центре их внимания. Они знают, зачем я здесь. И все же мне придется продолжать игру, отыскивая новые лазейки».
Берлин, штаб Оккупационных сил РККА в Германии. 28 ноября 1941 года.
В кабинете, где еще недавно висели портреты Гитлера и его приспешников, а теперь — Ленина и Сталина, был установлен длинный стол, покрытый зеленым сукном. За ним сидели люди, которых война застала в эмиграции, в подполье, в концлагерях.
Одни вернулись в Берлин вместе с Красной Армией, другие появились позже, но все они сейчас должны были решать судьбу своей страны. Эти люди, хотя и были немецкими политиками, но сохранили верность своим антифашистским взглядам.
Я сидел во главе стола. Справа от меня расположились представители Коммунистической партии Германии во главе с Вильгельмом Пиком. Слева устроились социал-демократы, которых возглавлял Отто Гротеволь.
За их спинами — несколько человек помладше, технические специалисты, переводчики, секретари. Все они смотрели на меня с надеждой и тревогой, как люди, которые не могли поверить в то, что к ним кто-то отнесется всерьез.
— Товарищи, — начал я, — война закончена. Нацистская Германия уничтожена, но товарищ Сталин однажды сказал, что Гитлеры приходят и уходят, а немецкий народ остается. Добавлю от себя, что, вопреки мнению западных буржуазных правительств, правительство Советского Союза считает, что Германия, как страна, должна сохраниться. И теперь мы должны подумать о том, какой она будет.
В комнате раздались аплодисменты. Переждав их, я продолжил:
— Предлагаю обсудить принципы, на которых будет строиться новое немецкое государство. По поручению советского правительства я уполномочен вести с вами переговоры об этом.
— Разрешите мне, товарищ Маршал?
— Пожалуйста, товарищ Пик.
Глава коммунистической партии Германии поднялся. С виду это был невысокий, плотный, с седой шевелюрой и внимательным взглядом пожилой мужчина. Он был старше других, но держался прямо, как человек, привыкший к борьбе.
— Товарищ Маршал, — сказал он на хорошем русском, — коммунисты Германии готовы сотрудничать с советской военной администрацией. Мы считаем, что новое государство должно быть демократическим, антифашистским и социалистическим. Мы предлагаем объединить все антифашистские силы в единый блок.
Я кивнул. Это было то, что я хотел услышать.
— А вы, товарищ Гротеволь? — спросил я, повернувшись к главному социал-демократу.
Гротеволь, худой, с острыми чертами лица, поднялся. Он говорил медленно, взвешивая каждое слово:
— Социал-демократы разделяют стремление коммунистов к созданию демократической Германии, однако мы считаем, что объединение должно быть добровольным, а не принудительным. Коммунисты и социал-демократы могут работать вместе, но мы должны сохранить наши организации.
— Товарищ Гротеволь, — сказал я, — мы все знаем, что однажды разделение на партии привело к тому, что нацисты пришли к власти. Если вы хотите построить новую Германию, вы должны быть едины. Раскол — это путь к повторению ошибок прошлого.
Он опустил голову, но не стал спорить, лишь сказал:
— Я понимаю вашу позицию, товарищ Маршал, но это будет трудное решение для нашей партии.
— Трудное, — согласился я, — но необходимое.
Мы обсуждали это еще три часа. Спорили о земельных реформах, о национализации промышленности, о судьбе бывших нацистов. Иногда разговор велся на повышенных тонах, но я не давал им уйти от главной мысли.
Да что там — не давал. Я буквально настаивал на том, что Германия должна быть единой, демократической и мирной. Когда совещание закончилось, оба лидера левых немецких движений, Пик и Гротеволь подошли ко мне.
— Товарищ Маршал, — сказал Пик, — мы обсудим ваши предложения с нашими товарищами. Думаю, мы сможем прийти к соглашению.
— Я надеюсь на это, — ответил я. — Время не ждет. Новое государство должно быть создано как можно скорее.
Они ушли. Я остался у карты, глядя на Германию, которая лежала передо мной — не разделенная на зоны, не расколотая на два лагеря, как в предыдущей версии истории. Создание единой Германской Демократической Республики — это штука будет посильнее «Фауста».